Читаем Кровавый удар полностью

Почерк тот же самый и та же самая бумага: судно "Протей". Оно было написано в Рейкьявике. Он писал, что идет дождь, что ужасно холодно, что с Лабрадора идет область низкого давления и не собирается останавливаться. Спрашивал о плате за школьные занятия, о крыше дома. О Рождестве речи не было, хотя письмо писалось в ноябре, но он никогда не обращал на такие вещи особого внимания.

Он написал это письмо, а через две недели попал в шторм в проливе Скагеррак и не вернулся.

Я просмотрел другие пачки. Письма соболезнования после получения телеграммы, письма из школы, мои и Кристофера, еще одна пачка, помеченная "Разное".

Оно оказалось внизу этой пачки, вместе с конвертом. На конверте русская марка: сталевар трудится у домны. Почерк был женский, размашистый.

* * *

"Уважаемая госпожа Тиррелл!

Я должна написать вам печальное письмо. Человек, который некогда был вам дорог, заболел. Я виделась с ним. Он не мог написать сам и жалел об этом. Он шлет вам лучшие пожелания. Кроме того, он передает привет Кристоферу и Уильяму и просит Уильяма приручить лису.

Ваша доброжелательница".

* * *

Подписи не было.

Я сложил письмо, засунул в конверт и убрал в нагрудный карман. Руки двигались неуклюже, как будто я только что проснулся после долгого, глубокого сна. Я поставил ящики на место, выключил свет и спустился по лестнице вниз, где пахло лаком для мебели и сухими духами.

Рут была одета в джинсы, по-модному мешковатые, и в вышитую мексиканскую сорочку. Она улыбнулась мне, показав белые зубы. Улыбка была преувеличенно вежливая, чуть-чуть встревоженная и слегка пахнущая шерри. Она сказала:

— Понимаешь, иногда бывает одиноко.

Я был так далек от этого, что не сразу сообразил, о чем она.

Сев за руль фургона, я перечитал письмо. Ни намека на то, кто же автор. И на то, кто именно заболел, за исключением просьбы приручить лису. Лиса — это "Лисица". Неприручаемая "Лисица". Мне было грустно, как будто я побывал на похоронах. Потом я снова ощутил непонятное, беспричинное возбуждение.

Похорон-то не было.

В конце переулка виднелось главное шоссе, по которому громыхали грузовики. Надушенный садик Кристофера казался далеким сном. Я возвращался в мир, где на меня охотился "Противовес". В мир, где имелись доказательства, что отец пережил крушение "Протея". Доказательства, что Надя говорит правду.

Я нажал на педали, и фургон, кашляя и рыча, помчался на запад. У Эксетера меня вдруг охватило новое опасение и вытеснило прежние. Оно засело у меня в мозгу и пухло, как жаба, пока я съезжал с береговой дороги под указатель, гласивший "Спирмен", и ехал по аккуратной, усыпанной гравием колее между пальмами.

"Лисица" стояла на слипе, на полуклюзах, напоминая гигантскую модель яхты, которую вот-вот запустят. Спасательные тросы висели на высоте тринадцати футов над бетоном. Пит стоял на лестнице, прислоненной к борту. Царапины исчезли. Он обернулся, его борода развевалась на ветру — он узнал хриплый рев двигателя моего фургона.

— Порядок, — сказал Пит. — Осмотрено, заправлено. До конца сезона будет бегать.

— Кто? — спросил я.

— Судно. — Он спустился с лестницы, хмуря лоб. — У тебя были три здоровенные царапины, помнишь? Правда, по направлению волокон. Очень удачно. И каркас не поврежден. Повезло...

— Где Дин? — спросил я.

— На судне, — ответил он. — Хочешь спустить ее на воду?

— Да, — сказал я. Надо мной появилась голова Дина, ее силуэт выделялся на фоне неба. — Где Надя?

— Уехала.

— Куда? — Мое опасение сменилось какой-то тупой тошнотой.

— Домой, — ответил он. — Через Хельсинки.

— Так ты не откажешь мне в помощи при спуске твоей яхты на воду? — спросил Пит с нарочитой иронией.

Я не ответил. Я кое-как добрел до каюты и включил телефон. Человек из авиакомпании "Финнэр" вежливым и ровным голосом сообщил мне, что самолет только что улетел, и подтвердил, что Надя Вуорайнен была в списке пассажиров. Я вернулся на палубу, волоча ноги, как восьмидесятилетний старик, слез по лестнице и занялся "приручением лисы". Когда она оказалась на воде, я нажал кнопку стартера и вывел ее мимо понтонов к якорным стоянкам, где причаливали гоночные яхты и прочая шушера, которая, по мнению Спирмена, могла прибавить ему известности и увеличить продажу мороженого и летних рубашек. Мы с Дином отдали швартовы, и я спустился вниз.

На столе салона не было цветов. Вместо них была грязь с верфи:

следы ботинок на палубе, жирные отпечатки пальцев на обшивке. От Нади остался только слабый аромат ее духов, смешанный с резким запахом свежезаправленного двигателя. Я достал бутылку "Беллз" и влил в себя полстакана. Теперь вместо родителей меня окружают чужие люди. Люди, которые хотели меня убить. А я влюбился в женщину, которая служит в полиции. Вчера жизнь была просто трудной. Сегодня она разлетелась вдребезги.