Читаем Кровавые легенды. Русь полностью

Девочка легла, свернулась калачиком – в точности как делал Лютик, возвращаясь из лунатических путешествий. От напряжения и усталости подрагивала ее податливая плоть, судороги бежали волнами по ней.

Вскоре Лютик с Марсианкой вышли, оставив девочку в одиночестве. Пора было возвращаться по домам.

Когда шли обратно, Марсианка сказала:

– Ты должен дать ей имя. А то как-то нехорошо – без имени.

– Я? – удивился Лютик.

– Конечно ты, кто ж еще! Давай, придумай прямо сейчас, чтоб не тянуть.

– Ну… – Лютик задумался. – Пусть будет Люся.

Марсианка скривила губы в гримасе – ей явно не понравилось имя, – но возражать не стала.

Когда в тот же день, после школы они вместе пришли к Люсе, Марсианка спросила ее, чем она питается. Та ответила:

– Я могу кушать свет. Могу кушать тьму. И страх. И шум. И теплое дыхание. И еще всякое-разное.

Марсианка с удивлением смотрела в ее бледное личико с мягкими, как оплавленный воск, чертами.

– Сядь сюда, – попросила вдруг Люся, – обними меня.

Марсианка вздрогнула, когда непроизвольно повиновалась ее тихому гипнотическому голосу, сделала шаг, села на кровать и обняла девочку. Та устроилась у нее на коленях, прижалась щекой к груди и замерла. В каком-то наваждении сидела Марсианка, заключив в объятия этого странного ребенка.

Девочка была одета в короткое платьице, плотно прилегавшее к телу. Цветом платье было почти как ее кожа – серовато-бежевое. Обнимая девочку, Марсианка с удивлением почувствовала, что материя платья на ощупь совершенно такая же, как и кожа, словно платье – это часть тела, как бы пленка или оболочка, имитирующая одежду.

Когда наваждение прошло и Марсианка, оставив девочку, встала, шатаясь от непонятной нахлынувшей истомы, та произнесла:

– Так я тоже кушаю.

Каждый день, когда они посещали Люсю, Марсианку тянуло заключить ее в объятия и сидеть с ней, будто мать – с дочкой, окружая девочку лаской и нежностью. Лютик в такие моменты старался не мешать, из комнаты выходил.

– Ты знаешь, – сказала ему Марсианка однажды, – она все больше походит на человека. То она была на ощупь, как густой кисель, как студень, а теперь я уже чувствую тело, оно почти настоящее.

Марсианка чувствовала и еще кое-что, и об этом она Лютику почему-то не проговорилась. Чувствовала, что не только тело у девочки стало более человеческим, но и бессменное платье ее теперь все больше походит на платье. На ощупь оно уже как настоящая ткань, только не натуральная, а словно синтетическая. Марсианке стало тревожно от этой метаморфозы с платьем, но чего тут тревожиться – она и сама не понимала.

Тут, мнилось ей, заключен какой-то серьезный и даже опасный факт, только смысл, в нем заложенный, никак не разгадать. И Марсианка мучилась, пытаясь побороть тревогу, но так ни в чем и не разобралась. Казалось, вот-вот из всего этого выйдет какая-то очень важная мысль, но нет – ничего не выходило! Тогда Марсианка подумала, что, может, все это и не важно и не стоит тревожиться по пустякам.

На девятый день Люсиного бегства из фантомного города, войдя в квартиру, Лютик с Марсианкой почувствовали: здесь что-то не так… Сразу не могли сообразить, в чем дело, но вскоре Лютик понял:

– Свет! Смотри, он тусклый какой-то.

И впрямь, все лампы горели слишком тускло, мерцали, и в том мерцании тени предметов шевелились, как живые.

Люсю в комнате не нашли и стали осматривать квартиру, но, куда ни заглядывали, нигде ее не было. Наконец они обратили внимание на закрытую дверь кладовки. Марсианка подошла к двери и громко спросила:

– Люся, ты здесь?

Сквозь дверь донесся слабый голосок:

– Марина, помоги мне выйти, я сама не могу почему-то.

Марсианка распахнула дверь – в кладовке не было света – и шагнула в темноту. Лютик хотел остановить ее: нельзя же входить в темные помещения, пусть это всего лишь кладовка! Но страхом дохнула на него темнота, и страх парализовал его. Лютик оцепенел. Неподвижно стоял он на месте и безвольно смотрел, как дверь медленно закрывается за Марсианкой, словно крышка огромной мышеловки.

Без запинки, без скрипа, без пощады – дверь полностью затворилась.

А потом из-за двери раздался вопль ужаса. Он перешел в истошный визг боли – и вдруг оборвался. Подкосились у Лютика ноги. Он привалился к стене и сполз по плоскости ее вниз.

Лютик не смог понять, сколько же он просидел на полу, пока не отворилась дверь кладовки и Люся не вышла из темного проема.

Ее окровавленный рот был полуоткрыт, и нечто невыносимо страшное Лютик увидел меж ее губ – вырванный глаз, Люся держала его во рту, как леденец. Она сделала глотательное движение, одновременно облизывая губы, и глаз исчез, проглоченный. Кровь жирно блестела на подбородке и груди.

Она приблизилась к Лютику, склонилась над ним и поцеловала его в губы, испачкав их кровью. Поцеловала по-женски, похотливо, просунув меж его губ свой отвратительно гибкий язык.

– Будем прощаться, братец! Я сдала свой экзамен, и мне пора. – Ее речь наполняли теперь уверенные взрослые интонации.

– Что с Мар… Мар… – Лютик запнулся, не в силах выговорить имя.