Снежане снилась ее мать Ядранка. Снилось, как мать рассказывает ей, подросшей девочке, сказку. Страшную сказку про юных влюбленных Долибора и Златицу, покончивших жизнь самоубийством, ибо настолько любили друг друга, что любовь свою сочли драгоценней, чем сама жизнь, а жизнь с ее грязью и низостью посчитали недостойной своей любви. Вот и оборвали свои нити – из возвышенных чувств. Они не смогли даже возлечь на ложе любви – настолько казалось им это грязным и низким. Когда они впервые обнажились друг перед другом, им почудилось, будто они превратились в говяжьи туши с ободранной кожей, – и тут же поспешили одеться в ужасе, тряпками прикрывая срам. Тогда в их глазах и вспыхнула искра, которая увела их в мир по ту сторону жизни.

Они выпили яд, умерли в корчах, их похоронили за кладбищенской оградой, в одной яме на двоих, а после смерти Далибор и Златица, как суждено самоубийцам, восстали вукодлаками – кровососущими оборотнями. Они приходили к влюбленным, потерявшим девственность в свою первую ночь, и пили их кровь. Теперь, после смерти, исчезла былая брезгливость, Златица и Далибор уже не стыдились друг друга, могила стала их брачным ложем, из кожи, содранной с жертв, они устроили постель.

Златица понесла и стала матерью, а Далибор стал отцом, у них родился младенец с холодным и лунным взглядом.

Едва мальчонка подрос, как зарезал отца обычным ножом, ибо дети вукодлаков способны убить родителей самым простым оружием, какое в обычных руках бессильно против живых мертвецов. Перерезав горло отцу, мальчик сказал матери, что теперь он муж ей, и мать ощутила, как тянет ее к нему, будто к мужу, но некая сила остановила ее. Сила, поднявшаяся из глубин ее существа, или, быть может, нисшедшая свыше? Он прокляла сына загробным проклятьем, и тот зарезал ее, напился материнской крови, высосал ее глаза, сожрал гнилое сердце и остался один под бледной Луной.

Когда-то эта сказка, рассказанная Ядранкой, легла на лицо ее дочери, будто черная паутина и потусторонняя вуаль. Легла на лицо, и впиталась кожей, и черной сетью облепила сердце. И та паутина лежала на сердце до сих пор – когда сердце превратилось в бесплотный призрак.

Пробужденная, Снежана сказала Петру, что ей страшно, и тот, заглянув ей в глаза, увидел в них свинцовый отблеск испуга.

«Предчувствие пожирает меня, – говорила она Петру. – Я рожу такое чудовище, которое погубит нас. Чудовище, способное убить тех, кто уже мертв и лишен смертной плоти. Убить не так, как убивают живых. Убить самой страшной из всех смертей, за которой распахнется бездонный ужас. Мы ведь не знаем еще сокровенные тайны смерти, ее ловушки и капканы, подстерегающие в самой глубокой тьме. Мы слишком близко к ее поверхности. А под нами – такая глубь, что лучше не думать о ней. Такая тьма, по сравненью с которой всякая тьма покажется светом. Такой ужас, в сравненье с которым известный нам ужас будет лишь детским смехом. Думала я, что знаю, что ведаю, ведь я – вештица, то есть вещунья, ведающая. А теперь меня грызет подозрение, что мои знания – капля, тогда как мы с тобой вошли в океан».

Петр смотрел на нее, и страх в глазах Снежаны заражал его, пускал в него свои гибкие корни.

Ей чудилось, что где-то во тьме, где-то под ними, а может, внутри нее тихо и страшно смеется ребенок. Змейки смеха ползут с его губ, струйки ужаса, дымясь, текут из его бездонных зрачков, ледяной ветерок вырывается из его спокойствия, когтями скребет по душе.

Сейчас этот ребенок – словно рыбешка в темной воде подо льдом. Лед вероятности отделяет его от тех, кто ждет его явления. Полупрозрачный, уже подтаявший лед вероятности, который – вероятно – исчезнет, и всепоглощающий ужас придет.

<p>Свет мой, зеркальце</p>

Что Амир, татарин, ограбивший музей, умер, Климов узнал, сидя на унитазе. Общественный туалет при газпромовской заправке, окруженный полями, пахнущий хлоркой. Климова боднула философская мысль: хлорная известь призвана перебить ощущение распадающейся реальности. Аромат ложной нормы, чтобы обдурить человека, вчера столкнувшегося с принципиально непознаваемым. Подтаявший лед вероятности – отражающая поверхность врат.

Очнувшись утром – новая история устраивалась внутри него, как змея в гнезде, – Климов час разглядывал Вурдалака. Повторял имя, но ничего не произошло. Он заснул, положив ладонь на раму, а вскочил в полдень.

Другой заслонился бы от безумия научными терминами, загуглил бы про аудиовизуальные галлюцинации, но в комфортабельном номере, залитом солнечными лучами, Климов не сомневался: зеркало Вечеры – портал.

Плотно пообедав, он сел за руль. Окрыленный, понесся на запад. Ерзал нетерпеливо, сам с собой болтал. Вернее, с зеркалом.

– Кто ты? Откуда ты взялось в Вене? Ты из космоса? Молчишь? А ночью все болтало… Долго же он тебя в хранилище промурыжил, говнюк старый. Измучил! Что говоришь, звонят? Да пускай звонят, не до них.

Пластиковый бульдог кивал согласно.