Читаем Крик шепотом полностью

–А то тараторит, тараторит, не успеваешь понять, чего она хочет. А как ласково говорит… Даже руками себе помогает проявлять эту нежность, – рассуждала девочка.

–Когда это ты успела заметить?

–Да всегда, как с ней встречаюсь. Тарахтит, а сама рукой гладит по голове, а у меня от этого прикосновения холодеет все внутри.

–Угу, и съеживаешься, сворачиваешься, чтоб не достала. Да, в детстве и у меня так же было, потом прошло. А ты голову опускала?

–Да, она сама опускается!

–Тогда она обхватит двумя руками твою голову, поднимет ее и ласково так говорит: «Смотри мне в глаза, деточка! Смотри в глаза, когда с тобой старшие разговаривают!»

Лена подхватила:

–А глаза черные, страшные и не мигают, дрожь пробегает по телу. Ну ее! Расскажи лучше о себе. Как живешь, Ген?

Она мгновенно поняла, не договорив фразу: зря спросила. Он замкнулся, ушел в себя, будто ракушка захлопнула створки.

Раньше Лена чувствовала свою власть над Геннадием, а он улыбался, понимая это. Не противился. Им было легко, свободно. А сейчас Лена с состраданием поглядывала на посеревшее, осунувшееся лицо дяди, на худые, конопатые руки с грязными ногтями и чувствовала отдаленность. Чужой? Нет, скорее, незнакомый, несчастный, тонущий в хаосе жизни. Но как помочь?

–Вот, что делает женитьба! – подумала она, вздыхая, а вслух произнесла, откинув прочь плохие мысли:

–Ну, ладно, не будь букой! Сейчас поужинаешь, и совсем другое дело будет!

Она примиряюще прижалась к его плечу, взяла за руку, но он отдернул ладонь, будто обжегся, остановился, посмотрел на девочку: « Какая она светлая, чистая! Прикасаться к ней – значит запачкать, замарать грязной, в мазуте рукой что-то белоснежное, радостное». Геннадий спрятал руку в карман и недовольно сказал:

–Да, идем скорее. Есть хочется.

Лена обиженно дернула плечом, но, посмотрев на серое, изможденное лицо друга, передумала сердиться.

Прав дядя Вова: надо бы Гену полечить. Давно пули свистеть перестали, но закончилась ли война? И кто гибнет теперь? Дети войны, как хилые колоски, побитые морозом, так и не оправились от страданий и лишений, так и не смогли занять достойного места под солнцем.

Чтобы вернуть прежнюю непринужденность, девочка улыбнулась и, указывая на дом Самойлихи, мимо которого они проходили, сказала:

–А помнишь, как мы с тобой влетели на велосипеде в эти бревна? Ты ведь тогда меня спас. Смотри, они до сих пор лежат около забора!

Геннадий, молча, кивнул, шагая рядом.

–Как только ты успел сообразить в них въехать, а то бы нас точно раздавил трамвай!

–Еще неизвестно, что лучше. Может, и проскочили бы, – угрюмо возразил спутник.

–Ну, ты даешь! Тогда бы мы вылетели на трассу.

–Ну да. Знаешь, я до сих пор не могу понять, как это получилось, почему тормоза отказали!? Причем оба: и ручной, и задний!

–И что? Думаешь- она?

–Кто его знает! Только у нее зимой снега не выпросишь, а тут купила целый велосипед!

–Ну, во-первых, у тебя был День рождения, во-вторых, она боится соседских пересудов.

–Это ты права. Соседи наперебой хвалили мачеху, которая так любит и заботится о сироте. Она, довольная, улыбалась, а отец такой же счастливый, с гордо поднятой головой выгонял на заре коров в стадо.

–Забудь! – тряхнула головой Лена. – Это уже пройденная тема.

–Знаешь, а я ведь проверял их утром, тормоза действовали, а в обед… И самое интересное, что ее нигде не было: ни в толпе, ни дома. Гера нас в больницу отвозила.

– Ни пойман – не вор, – философски заключила Лена. – Рука до сих пор болит?

– В местах перелома на смену погоды и еще иногда не держит.

– Да тебе досталось! Сколько метров летел через руль! Но ты молодец: не ревел!

Он, довольный похвалой, усмехнулся и прибавил шагу.

Поужинали быстрее, чем готовили. Лена старалась как можно больше подложить в тарелку дяде, но Нинка, его жена, была такой же голодной. А Лена не против: выпила кипятку с вареньем, хлебом и спать.

Постелили на раскладушке, в отстроенной комнатке. Заснуть невозможно! Еще

несколько часов, и – она увидит своего отца! Рядом с Геной она гнала мысли об отце, потому что чувствовала, как нужна дяде, нужно ее участие и сочувствие. Но, оставшись одна, дала полную волю своей радости. Сказка, да и только!

А какая темная вязкая ночь на Дону! Может, потому что здесь степь целуется с небом, и цикады, как истинные музыканты, восхваляют красоту черной царственной ночи?! Родившийся месяц так нежен и так тонок, что Лене захотелось спеть ему колыбельную, как младенцу. Все ее страхи оказались лишними. Гена – настоящий друг. Как быстро он понял ее!

Девочка опять перевернулась, сбросила простыню, подошла к раскрытому окошку. Воинственное жужжание комаров, пытающихся пробиться сквозь марлю, развеселило Лену, и она торжествующе сказала насекомым:

–Ну, вот, комары, комарики! А вы не верили, что я найду его, что моя жизнь измениться.