Читаем Красные ворота полностью

Ботанический, огромный для них тогда, представился сейчас очень маленьким. Аллейка, казавшаяся бесконечной, всего-то тянулась метров на триста. Там в тенечке они и присели на скамейку.

— Значит, так, Сергей… Ты дал мне взаймы тысячи три. Для моей матери. Понимаешь? — начал Володька.

— Не совсем…

Володька рассказал о своих «делах» с Надюхой и Егорычем, закончив словами, что ему, конечно, очень противно заниматься этими махинациями, но что делать?

— Подумаешь, какие махинации? — усмехнулся Сергей. — Вы, сэр, забудьте о той святой и прочее русской литературе, на которой мы имели счастье быть воспитанными. Это в тихих дворянских усадьбах хорошо было рассуждать о нравственности, честности, высокой и чистой любви. Прошла кровавая война. Жизнь тяжелая и еще долго будет такой. А кто-то разбогател, кто-то устроился, как всегда бывает при всех войнах. Сантименты надо отбросить, Володька.

— Мой Гошка говорил, что в такое время все тянутся к хлеборезке.

— Твой Гошка не дурак, — рассмеялся Сергей. — Ты его слушай. У тебя же ни черта нет практической жилки, а время действительно не такое, чтобы витать в эмпиреях. — Сергей помолчал немного, потом спросил: — Что у тебя с институтом?

— Не знаю еще, куда перевестись из архитектурного. Придется в гуманитарный какой-нибудь. В технических черчение… А вообще-то, если откровенно, никуда мне не хочется, — вздохнул он.

— Как это так? — удивился Сергей.

— Мне кажется, Сергей, что главное я в своей жизни сделал, а остальное все не то уже. Остальное несущественно…

— Это вы загнули, сэр! Самое главное и самое интересное в нашей жизни только начинается. Появилась возможность показать, каков ты есть и на что способен, — горячо сказал Сергей. — Война — это пропавшее время. От человека требовалось лишь одно — воевать! И никому не нужен он был как личность.

— Наверно, не совсем так, Сергей, — заметил Володька.

— Именно так! У нас засохли мозги, мы не прочли не единой книги, мы интеллектуально отстали на пять лет. Это главное в жизни, а не ползать на брюхе под пулями.

— Ты и не ползал.

— Не ползал в эту, ползал в финскую, — обрезал он Володьку.

— Ты просто не так устал, Сергей…

— Возможно. Но это пройдет. Нам же всего по двадцать пять и уже двадцать пять. Для науки, которой я собираюсь заниматься, это много. Придется наверстывать бешеными темпами. — Сергей говорил убежденно, резко, уверенный в своей правоте. — Понимаешь, — продолжал он, — мы должны доказать и себе и другим, что способны на большое. Может, черт побери, и на великое!

— Мне что-то ничего не хочется доказывать, — вяло произнес Володька, завертывая самокрутку.

Сергей внимательно посмотрел на него:

— Мда… Прости, у тебя все сложнее. Ушел архитектурный… и с ним многое, о чем мечтал…

— Ни о чем я особо не мечтал, — протянул Володька безразлично.

— Как же?! А твои проекты загородного ресторана? Я помню.

— Это было мальчишество, Сергей.

— Но тебе же хотелось создать что-то оригинальное? Мы же с тобой не ординарные люди, Володька!

— Ну, хотелось… Когда это только было? А насчет неординарности не знаю… Я в армии стремился как раз быть, как все, так было лучше.

— Слушай, Володька, а как твои дела с Тоней? — в глазах Сергея мелькнула догадка.

— Она в Германии… С отцом…

— Понятно… Из наших видел кого-нибудь?

— Майку… И Лелю, помнишь?

— Ну как тебе Майка? — живо спросил Сергей. — Правда, шикарная женщина?

— Да… Она красивая.

— Обязательно позвонить надо. Я говорил тебе, что у нас в сорок втором была мимолетная, так сказать, встреча. Очень приятная, кстати.

— Приятная? — переспросил Володька, и что-то кольнуло, он вспомнил Майкин вопрос: не говорил ли чего Сергей про нее?

— Очень. Чему ты удивляешься? У нее старый муж, и вообще она человек свободных взглядов.

— У тебя же Люба, — сказал Володька.

— Ну, ты действительно увяз в девятнадцатом веке, — он засмеялся, хлопнул Володьку по плечу. — Проснитесь, сэр!

— Ладно, пойду я… — поднялся Володька, ему неприятен был этот разговор, и он холодно глянул на Сергея.

Что это, ревность? — думал он, возвращаясь домой. Нет, конечно, просто какое-то разочарование в Майке. Ведь то, что было у них, Володька объяснял ее прошлой влюбленностью в него. Он вообще думал, что у женщин все может быть только по любви. Мужчины — дело другое… Правда, в Иванове чуть пошатнулась в нем эта наивная вера, но он отмахнулся — шла еще война.

~~~

— Мама, — начал он разговор в один из вечеров, — тебе не кажется, что все то, чем мы с тобой жили, — одно, а настоящая действительность — совсем другое?

— С чего это у тебя вдруг? — спросила мать, кинув внимательный взгляд на Володьку.

— Начал размышлять… Знаешь, вроде бы шесть лет армии, из них три года войны, должны были что-то значить, а оказалось, что у меня нет никакого жизненного опыта. Я научился лишь воевать, понимать и дружить с теми, кто рядом, ну а в остальном остался, наверное, таким же мальчишкой.

— Меня это не очень огорчает, Володя, — улыбнулась мать.

— Но я же ни черта не смыслю в том, что вокруг меня!

— Что именно? — спросила она спокойно.

— Ничего не понимаю!