Читаем Красные ворота полностью

— Конечно, — еще раз улыбнулся Володька, глядя на загорелого крепкого Витьку, прозванного Бульдогом, а если по-ласковому — Бульдожкой за курносый нос, большой рот и выдвинутую нижнюю челюсть.

— Надо сетку волейбольную раздобыть, повесить и опять, как раньше… — он споткнулся, замолк, скользнув взглядом по Володькиной руке.

— О ком еще знаешь с нашего двора? — спросил Володька.

— Колька Кирюшин вернулся. Правая рука ранена, нерв поврежден, ну… а об остальных ты еще в сорок втором узнал… Опустел наш двор, конечно. Наверно, везде так… — погрустнел Витька.

Володькина мать принесла чайник и стала разливать чай…

Они помолчали недолго, потом Витька спросил:

— Ксения Николаевна, вы картошку-то посадили?

— Нет, Витя…

— А моя мать много посадила… Осенью тогда поделимся с вами.

— Спасибо, Витя.

— Я же работать через три месяца пойду, начну зарабатывать… Как ты, Володь, думаешь, скоро карточки отменят?

— Вот уж не знаю… — развел руками Володька.

— Как отменят, так и жизнь сразу наладится… — после небольшой паузы Витька опять вернулся к волейбольной сетке. — У кого-нибудь она хранится, наверно, надо разузнать.

— Не будет того волейбола, Витька, кому играть-то?

— Вернутся еще… Не может же быть, чтобы… — он умолк.

Володька понимал его желание возродить дворовый волейбол, вернуть ушедшее детство, от которого оторвала война — безжалостно и сразу, как и всех его сверстников.

~~~

— Я приехала, — сказала Тоня в телефонную трубку и, пока ошарашенный неожиданностью Володька собирался с мыслями, спросила: — Ты придешь?

— Конечно. Когда? Могу хоть сейчас.

— Приезжай сейчас, — спокойно согласилась она и повесила трубку.

И Володька помчался… Почти всю дорогу до Самотеки он бежал. Хотел было вскочить в подошедший как раз троллейбус, но, вспомнив, что шелестят у него в кармане денежки, бросился в коммерческий магазин и, растолкав очередь, схватил коробку шоколадных конфет за триста рублей. Бесконечно долго и страшно медленно тянулся набитый людьми троллейбус, у него лопалось терпение, и от Зубовской он опять бежал с колотящимся сердцем, пока вдруг непонятная робость не сковала его. Он приостановился, закурил и уже шагом дошел до Тониного дома. У ее двери помедлил, ощущая сухость во рту и глупое волнение. Наконец, обозлившись на себя, резко нажал кнопку звонка и тотчас услышал дробь Тониных шажков.

Дверь открылась, и перед ним стояла Тоня — статная, с высоко поднятой головой, показавшаяся ему очень высокой, почти вровень с ним, какая-то другая. Не та, что в сорок втором. Повзрослевшая и похорошевшая. Она не бросилась к нему, как прежде, а стояла неподвижно, пристально глядя на него.

— Здравствуй, Володька, — наконец сказала она не холодно, но как-то бесстрастно. — Проходи.

Наверно, надо было подойти к ней, обнять после трехлетней разлуки, поцеловать, но Володьку что-то удержало: то ли какая-то напряженность в Тонином облике, то ли бесстрастность ее приветствия. И он прошел в коридор, потом в комнату, которая, несмотря на то, что в ней ничего не изменилось, показалась незнакомой и чужой.

— Садись, — предложила она.

Володька сел, торопливо достал мятую пачку, вырвал из нее зубами папироску и закурил. Тоня села напротив.

— Да, вот… — протянул он коробку конфет.

Она небрежно положила ее на стол и еще раз оглядела Володьку.

— Ну, рассказывай…

— О чем, Тоня?

— Обо всем… Начни с того, почему почти полгода не писал, а когда начал, то это были какие-то маловразумительные письма. Я ничего не могла понять, — она достала пачку американских сигарет и закурила.

— Ты стала курить? — удивился он.

— А что, не идет? — чуть улыбнулась она.

— Идет, — он посмотрел на нее. — Ты здорово изменилась. Даже не верится, что я с тобой целовался, — усмехнулся Володька, стараясь развязностью скрыть свое смущение. — Сейчас мне даже боязно к тебе подойти.

— И не надо, — спокойно ответила она.

— Почему?

— Так… Ну, рассказывай.

Но Володька медлил. Он не был готов отвечать на ее вопросы, он не решил еще, говорить ли о штрафном — кто знает, как примет она такое? И вообще не думал, что встреча начнется с выяснения отношений.

— Я жду, — напомнила она.

— Тоня, ну зачем так сразу? Со временем я все тебе расскажу, но сейчас… Зачем?

— Нет, Володька, надо все сразу… Что-то ведь надломилось, я чувствую это.

— Может быть, мы просто отвыкли друг от друга? Ведь было всего пятнадцать дней и… три года.

— Да, всего пятнадцать дней, — задумчиво протянула она. — Но какие это были дни… Все же рассказывай, Володька, — попросила она.

— Ладно, — решил он, — не знаю, поймешь ли… Честное слово, я и сам не во всем разобрался… Понимаешь, я просто не мог писать тебе после того, что… что случилось с Юлькой…

— Это я понимаю.

— Ну а потом был… штрафной…

— Штрафной?! — воскликнула она, побледнев. — Из-за Юли?

— Да… — опустил он голову.

— Эх, Володька, Володька… — покачала она удрученно головой. — Ты опять ни о ком не подумал.

— Да, опять… — уныло согласился он, но потом поднял голову. — Я не мог тогда думать, Тоня. Не мог, — добавил уже окрепшим голосом.

— А когда ты мог думать о других? По-моему, никогда.

— Не надо, Тоня… — тяжело вздохнул он.