Читаем Кощеево седло полностью

Невер проснулся раньше всех – утренняя нужда звала на двор. Сонно пошатываясь, он добрёл до висящей у двери одежды, набросил отцовский кожух, и как был, босиком выскочил в сени. Пол в сенях был холоден как лёд, обжигая холодом босые ноги, заставлял поджимать их и приплясывать на месте.

Выскочив на крыльцо, он на миг замер – прыгать в снег босиком не очень-то хотелось. Но Невер тут же напомнил себе: а помнишь, как в войском доме – разбудят поутру и вперёд, в одних нижних портах, по сугробам, и в прорубь. Сейчас поваду себе нежничать дашь, потом хуже будет! И махнув через перила, и едва не расплескав в прыжке утреннюю нужду, он ухнул в сугроб.

Что-то в этом сугробе было такое… неправильное.

Снег обжёг холодом ступни и лицо, вмиг вышиб остатки сна. Невер радостно захохотал, выбираясь из сугроба, вприпрыжку доскакал до задка. И только когда выходил оттуда, притворяя дощатую щелястую дверь, вдруг замер.

Моисей!

Куда девался этот мальчишка-иудей, невестимо откуда взявшийся в родительском доме? Невер за то время пока был дома, попробовал пару раз заговорить с отцом об этом, но Техон в ответ только отмахивался – видно было, что особой охоты говорить о том у него не было. Обронил только сквозь зубы, что полочане привезли, просили приглядеть. Что значило это «приглядеть» – «не дать в обиду» или «не дать сбежать» – Невер уточнять не стал. В конце концов, это не его дело, отцовское. Его, Невера, дело – побыть несколько дней дома и воротиться обратно в войский дом, ждать, когда княгиня Бранемира Глебовна вновь позовёт их на помощь. А этого мальчишку пусть сторожит отец, раз ему его навязали.

Но сейчас, когда он вставал и выходил из избы (Невер мог бы поклясться на мече, которого у него пока что не было, на луке, из которого он летом подбил лося, на копье, которое он, Невер, сломал в своём первом бою с литвой!), этого мальчишки, Моисея, не было в жиле!

И в сенях не было.

И где он?

Не в клети же спит! В такой-то холод!

И только тут ему бросилось в глаза то, что он должен был увидеть сразу, но не увидел спросонья.

От крыльца через весь двор тянулась лыжня, проходила мимо задка и уходила куда-то на репище.

Невер несколько мгновений оцепенело смотрел на неё, не чувствуя, как коченеют в снегу ноги, потом вздрогнул, словно его что ужалило, и бросился к крыльцу.

Ёкая селезёнкой, конь вынес Чупро на пригорок и остановился, повинуясь узде. Чупро приподнялся на стременах, оглядывая окрестности и безмысленно поглаживая короткую жёсткую шерсть Гнедка. Лыжный след уходил в лес прямиком через заметённую снегом низину, и Чупро только дёрнул тонким усом. Он эту низину отлично знал и ни за что не полез бы туда – была охота ломать конские ноги в валежинах, скрытых сугробами. Моисею-то на лыжах хорошо, он проскочил по верху. Да он скорее всего, ничего и не знает про эту пропастину, – подумал Чупро с досадой.

Понять бы ещё, кто этого купчонка выучил так на лыжах бегать, он ведь из тех мест, где и снега-то бывает мало, и недолго он лежит – доводилось Чупро слышать от бывалых воев и про Тьмуторокань, и про Корсунь. Да и сам мальчишка даже не словен, а полугрек-полуиудей, какие там могут быть лыжи?

Да чего там гадать-то? – тут же подумал Чупро. – Небось кто-нибудь из городовым ребят и научил. А то и Неверушко-братец.

Но теперь ему, Чупро, придётся огибать всю эту низину через лес, а мальчишка тем временем выскочит уже на двинский лёд.

Вот там мы его и догоним, – уверенно сказал Чупро сам себе. – На широкой равнине (а двинский лёд и есть широкая равнина) лыжник от конного не уйдёт. Моисею бы по лесу на лыжах-то бежать, тогда они бы его и не догнали, да только мальчишка, видно, не понадеялся на своё знание леса. Да и откуда ему знать здешние леса-то? – тут же сказал Чупро сам себе, заворачивая коня. Гнедко недовольно фыркнул, но поворотился к дороге, на которой сгрудилось семеро конных – таких же молодых парней, как и сам Чупро. Серые свиты, лисьи и бобровые шапки с суконным верхом, плети и топорики, луки и сулицы, сыромятная, задубелая на холоде сбруя, раскрасневшиеся от мороза лица, кони нетерпеливо топочут. В кои-то веки сыновьям городовых вятших довелось поучаствовать в войской забаве. Вернее, в чём-то похожем на войскую забаву.

В погоне за беглым.

– Завид.

Молчание.

Вода в лунках постепенно схватывалась ледком, и его то и дело приходилось проламывать – вмёрзнет прочная леса, сделанная из конского волоса, неровён час и порвать можно. Леска подрагивает, ходит туда-сюда, стынут на морозе мальчишеские руки.

– Завид! – повторил младший из мальчишек, примостившихся на широкой глади двинского льда.

И опять молчание.

– Ну, Завиид!

– Ну чего тебе?! – не выдержал, наконец, старший. Разговаривали громким шёпотом – не спугнуть бы рыбу. Сегодня хорошо брал жерех, редкая удача, и Завид застыл над лункой почти не двигаясь.

Младший так не мог.

– Холодно, – пожаловался он, потирая ладони. – Замёрз я.

Завид покосился на младшего, дёрнул щекой. Тот и впрямь скорчился на ведёрке – старый отцовский кожух грел плохо, вытерлась овчина за годы.