Читаем Кощеево седло полностью

– Оставь. Наглядишься ещё на баб. И намилуешься, успеешь…

Заалев лицом, Нежка скрылась за печкой, загремела там чем-то, без нужды переставляя ухваты. Техон расхохотался.

– И чего пристал к молодым, старый пень? – заворчала, войдя со двора мать. Сбросила тяжёлую вотолу, повесила на крюк у двери, качнула кикой, стряхивая с неё последние снежинки. Чупро усмехнулся – отец старым вовсе не выглядел, был ещё в полной силе, мог и холопа пристрожить, и молодку ущипнуть. И пашню взорать, коль надо, да и с косой, небось его молодые о сю пору не нагонят, а пойдут первыми, так сам кому хочешь пятки подрежет.

– Оставь, Доброша, – добродушно откликнулся Техон на слова жены. – То наши дела, мужские, не для вашего ума.

Доброша только поджала губы и покачала головой.

Отворилась дверь, следом за матерью в жило пролез Кирпа с охапкой дров, свалил их около печного чела и по одному полену стал толкать в подпечек, чтобы подсохли к следующей топки.

– Дверь! – проворчал Техон, закуп дёрнулся было обратно к двери – притворить, но из сеней в жило уже проскочил Невер, весёлый, раскрасневшийся, оснеженный – впопыхах забыл в сенях отряхнуться. Затворил дверь, сбросил свиту, уже волглую от снега, сбросил верхние порты – они стояли колом. Казалось, брось их в угол – они и будут стоять стоймя. Чупро невольно усмехнулся – давно ль он сам так же вот носился по сугробам с приятелями, а вот уже и Невер, младший – опоясанный вой. А только всё одно подурачиться тянет парня – ещё и пятнадцати зим не миновало.

И вдруг вспомнил.

– А где? – он повёл взглядом по горнице. Отец понял.

– Мосейка-то? – спросил он, скривив губу. – На дворе был… Невер? Видел его?

– Видел, – ответил мальчишка неохотно, отбрасывая в угол промокшие поршни и оставшись в одних тёплых суконных онучах. – В сенях чего-то копошится.

Иудейского мальчишку ещё осенью привезли в Гориславль княгинины люди, сам гридень Колюта, ближник Всеслава Брячиславича просил у городового посадника приглядеть за важным пленником. Но не сажать же восьмилетнего мальчишку в поруб альбо в холодную! Так и попал Мосей (свои должно быть, звали его как-то иначе, но Колюта сказал, что мальчишку зовут Мосеем, и в доме Техона с этим молча согласились – в конце концов, какая разница, как пленного иноплеменника кликать) в дом гориславского дедича. За ним приглядывали, но строго не стерегли – куда ему бежать-то? Опричь не то, что кривские места – кривское жильё заканчивалось в двадцати верстах за пределами Гориславля в любую сторону опричь востока, а дальше жили шелоняне, литва. Гориславль – самый край полоцкой земли. А ему восемь лет, в лесах не бывал никогда, детище дрочёное… да зима ещё.

Куда ему деваться-то?

Моисей (он больше привык к этому имени, слышимому от матери-гречанки, чем к тому, которым его звал отец – Моше) и вправду стоял в сенях, зажавшись в угол около старой укладки, окованной по углам добротным железом – когда вошёл хозяйский сын, этот парень с нечестивым языческим именем (оно само, само говорило за него – язычник, невер, невеглас!) он, Моисей, притворился, что занят чем-то важным, а Невер не стал приглядываться или спрашивать – чего, мол делаешь тут.

В доме Техона Моисея не обижали. За стол сажали вместе со всеми, кормили тем же, что ели сами, работать излиха не заставляли. И даже Невер к нему не цеплялся, чего втайне ждал от язычника Моисей, помня слова отца – нечистые гои пылают к нам, правоверным злобой. Впрочем, Невер и дома-то бывал хорошо если неделю в году – за всё то время, пока Моисей жил в Техоновом дому, за все четыре месяца он хорошо если видел Невера раза два. И только вот сейчас, к исходу зимы, бритоголовый мальчишка с чупруном и войским поясом вдруг приехал домой надолго.

Но, невзирая на всё это, Моисей отлично понимал, зачем его привезли сюда.

Они, те, кто осенью вломился в их дом в Вержавле, неспроста увезли его сюда, так далеко от дома (впрочем, он смутно понимал, насколько он далеко от смоленской земли, знал только, что далеко – помнил, что везли его долго). Им было что-то нужно от его отца, и чтобы отец не ослушался, он, Моисей, должен быть здесь, у них под рукой. Чтобы они могли его, Моисея, убить, если отец всё-таки ослушается.

Иногда ему хотелось бежать самому, чтобы отец стал свободен наконец, чтобы мог поломать козни этих гоев. Пусть даже его и сожрут в лесу волки или убьют дикие гои, те, которые живут вдалеке от города, или он замёрзнет в этой заснеженной пустыне…

О, отец, зачем ты приехал в эту варварскую страну, где больше половины года реки скованы льдом, а на земле на локоть, а то и больше лежит снег?!

Но отец не узнает о том, что его сына больше нет и не обретёт свободы. Разве только ему даст знать о том Всемогущий Господь, благословен он… да и грех это, самому на смерть идти.

Да и страшно было – наедине-то с самим собой Моисей мог себе в этом признаться.