Читаем Кощеево седло полностью

В избе было светлее, хоть и не намного. Плясало пламя в печи (дым серой пеленой стелился наверху, под самой кровлей, вытягиваясь в дымник), горели огоньки на светцах и божнице, падал тусклый солнечный свет в оконца, пробиваясь сквозь слюдяные пластинки.

Чупро притворил за собой дверь, сдёрнул шапку, поклонился чурам на божнице и, распрямляясь, уловил на себе любопытный и чуть испуганный взгляд от печи.

Нежка!

Они были женаты уже почти год, а она всё ещё поглядывала на него с испугом – забыть не могла их прошлогодний набег на Касплинский погост. И отец её, Ратибор, староста погоста, сгиб тогда под полоцкими мечами, и брат. Иногда Чупро, проснувшись среди ночи, слышал её мирное сопение, и думал, – а ну как она про себя решится, дождётся, что заснёшь ты, Чупро, и – ножом тебя! А то и ещё что похуже… доводилось ему слышать от урман сказания про жену, сгубившую собственных детей, чтобы отомстить мужу за погубленных родителей.

Когда Нежка поняла, что он больше не собирается брать её силой, она несколько ободрилась, только первое время плакала по ночам, тоскуя по своему погосту. Но все девушки выходят замуж, а чем выше род, тем дальше от родного дома. В княжьих семьях не диво и то, что родители после замужества дочери её вовсе никогда в жизни не увидят.

Когда на исходе лета полочане замирились с новгородцами и смолянами, Чупро сам съездил в Касплинский погост, отвёз вено и срезанную косу жены. Тогда и узнала Нежка про то, что и отец не пережил набега полочан, и брат.

Не кричала.

И почти не плакала.

Только несколько седмиц глядела потом на Чупро огромными сухими глазами так, что он не мог смотреть в ответ. И единственное, что он мог выговорить в ответ на этот молчаливый упрёк: «Война».

Слабое, должно быть, утешение.

К зиме Нежка потеплела к мужу, а после Корочуна ему привёлся случай пойти в полюдье, и Чупро пошёл с невидимым чужому глазу, но ощутимым внутренним облегчением.

Сейчас глаза жены глядели без укора.

Сейчас он не видел в избе никого, опричь этой смоленской красы, той, из-за которой он не отдал девушку в руки воев.

Она уронила на край лохани полотенце, шагнула к столу, подхватила с него серебряную чернёную чару (князья из таких пьют каждый день, а такие как семья дедича Техона, Чупрова отца – по большим праздникам) и сулею, плеснула в чару жидкого янтаря – пахнуло мёдом и цветами, пахнуло летом. Оставила на столе сулею и шагнула к мужу навстречь – бросились в глаза чётко очерченные припухлые губы, тонкий прямой нос и большие серые глаза, русые волосы, выбившиеся из-под повоя и серебряные кольца на висках. Это что, она нарочно для меня приоделась? – поразился про себя Чупро, но раздумывать было некогда. Нежка протянула чару с мёдом – тонкие загорелые руки высунулись из широких, вышитых красной шерстяной ниткой льняных рукавов, перехваченных на запястьях обручьями, плетёными из кожаных шнурков.

– Прими, – шевельнулись неяркие губы, и Чупро протянул руки, словно во сне. Отпил, не чувствуя вкуса, коснулся губами полных горячих губ – они в ответ обещающе шевельнулись, и в груди ухнуло и заколотилось.

– Ну теперь не оторвётся, – хрипло засмеялся отец откуда-то сбоку, и Чупро неохотно выпустил жену из рук.

– Значит, говоришь, побили мстиславичей? – переспросил Техон, отпивая из чаши мёд и утирая его с усов. С тех пор, как дедич осел на землю и отодвинул в прошлое войские походы, он перестал брить голову и подбородок, но усы его по-прежнему выделялись в русой бороде.

– Так Невер же небось уже всё рассказал, – пожал плечами Чупро. Он заглянул в глубину опустелой чаши, подумывая, не крикнуть ли туда, чтобы эхо напомнило отцу, что пора чаши наполнить. Неужели отец ни разу не спросил ни о чём Невера, нарочно ждал старшего сына, чтоб от него всё услышать. – Ну побили…

– Невер не всё видел, – возразил Техон трезво, его глаза глядели пронзительно, словно две льдышки.

И верно, – вспомнил вдруг Чупро. Мальчишек же Старые остановили на опушке, чтобы не лезли под мечи, очертя голову, поберечь решили. А после и вовсе отослали обратно в войский дом. – Невер и не мог видеть всего.

– Ну да, – сказал он нехотя, косясь на Нежку, которая как раз поставила на стол вытянутую из печи сковороду. На сковороде млела и шкварчала яичница с луком и ветчиной, лопались пузыри жира, брызгая салом. Коротко глянула на мужа, чуть улыбнулась и отошла, на повороте словно невзначай задев его подолом понёвы.

– Оставь, – недовольно сказал отец, наконец наклоняя сулею над чашами. Той, серебряной чаши, праздничной, на столе уже не было. Стояли обычные: у отца – точёная из капа, у сына – лепная, гладко выглаженная пальцами. Сам и лепил когда-то, первая чашка, которая толково вышла, отец и кивнул тогда: «Вот твоя и будет». Плеснул мёд, опять потянуло летом, зноем, сенокосом и жатвой, на миг показалось, что ухо уже слышит многоголосый комариный писк, и гомон лягушек у пруда, и жужжание шмеля или овода, запутавшегося в густых тенётах, и пронзительный крик ястреба с высоты. А отец повторил: