Читаем Корни огня полностью

Кардинал Бассотури глянул на своего камерария, замершего в ожидании распоряжений.

— Скройся за ширмой, — скомандовал тот. — Записывай все, что будет говорить этот человек. Если ты понадобишься, я подам знак.

Доверенное лицо его преосвященства не заставил повторять дважды. Подобный маневр не был ему в новинку. Умение запоминать, писать быстро и сидеть тихо, почти не дыша, весьма ценилось господином и было особым предметом его профессиональной гордости. Вскоре после встречи ему надлежало начисто переписать свои заметки, передать их папскому легату и уже с его подписью отправить в Рим. Таково было настоятельное требование Святейшего Папы. Ни одно слово, которым впоследствии можно будет воспользоваться, не должно было пропасть всуе.

Лишь только он скрылся за ширмой и занял обычное место, в покои его высокопреосвященства быстрым шагом вошел Пипин Геристальский. Едва ответив на приветствие, он тут же приступил к делу.

— Дагоберт собирает войска и в скором времени будет готов выступить навстречу абарам.

— Да, я уже знаю об этом, — кивнул легат.

— Не сомневаюсь, — недовольно скривился Пипин. — Но что это будет значить для нас?

— Будем надеяться на победу над общим врагом, сын мой.

— О, да! — лицо майордома исказила недобрая гримаса. — Конечно, на победу, иначе ни вам, ни мне больше не будет дела до происходящего в этом мире. Но каким будет мир после нашей победы? Мальчишка намерен сам повести войска, он говорит, что разговаривал с отцом, и тот предрек ему победу.

— Да, я знаю, — с неподражаемым изяществом повторил папский легат. — В городе уже все твердят об этом.

— Именно так, ваше преосвященство, именно так. И это говорит лишь об одном: после великой победы, дай Бог нам дожить до нее, Рим действительно будет вынужден канонизировать Дагоберта.

— Вероятно, так и будет, — подтвердил кардинал, опуская глаза, точно рассматривая лежащий перед ним на столе пергамент.

— Но тогда вы канонизируете дракона! — не скрывая эмоций, гневно воскликнул Пипин.

— Милость Господа нашего безгранична. И если Он избрал дракона стать Оком Провидения, вправе ли мы, потомки Адама и Евы, изгнанные из Эдемского сада за непослушание, судить о мудрости деяний Его?

Майордом так скрипнул зубами, что слышно было за ширмой, и старательный начальник канцелярии отметил на полях, что собеседник его высокопреосвященства выражает крайнее недовольство.

— Надеюсь, вы понимаете, — наконец справившись с обуревающими его чувствами, процедил Пипин, — что такой шаг напрочь лишит вас возможности сделать франкские земли частью новой Римской империи? Дагоберт никогда не пойдет на это, и чем старше он будет становиться, тем крепче вы будете чувствовать его руку или, вернее сказать, драконьи когти.

— К чему ты призываешь меня?! — кардинал Бассотури поднялся с кресла. — Не мы ли совсем недавно умоляли Дагоберта обнажить меч против абарских воинств? А теперь? Сказать, что франкское воинство может сидеть по своим домам? Это нелепость, не знающая себе равных. Франки, к тому же поддержанные аквитанцами Гизеллы, составляют наибольшую часть христианского воинства к западу от Константинова града.

— Я не предлагаю вам этого. Напротив, я хочу, чтобы мы объединили усилия и заставили мальчишку остаться дома. Я сам, как и подобает майордому, возглавлю наше войско. Если Господь и впрямь обещает нам победу, думаю, ему нет разницы, кто поведет в бой наших храбрецов.

— Замысел Божий сокрыт от нас, — мягко пожурил его кардинал. — В остальном же суть твоих слов понятна. Лавры победителя легко сменить на венец кесаря, но все, что мне довелось видеть и слышать, говорит, что юный кесарь ни за что не пожелает остаться в Париже. Быть может, друг мой, тебе известен способ остановить его?

— Я сделаю это! — злобно процедил побагровевший от негодования Пипин. — А если нет, я буду рядом с кесарем в бою и положусь на переменчивость военной удачи.

— Ступай с Богом, сын мой, — кардинал Бассотури прикрыл глаза, давая понять, что аудиенция закончена. — Пусть свершится предначертанное. И остерегайся необдуманных слов. — Он приблизился вплотную к майордому, притянул его к себе и прошептал на ухо: — Остерегайся их больше, чем деяний!

Следопыт редко вспоминал свое имя. В той лесной деревушке, где он вырос, имя было ни к чему. Всех детишек там знали наперечет и звали «сын кузнеца», «сын плотника»… Он был «сын охотника». А потом, когда вырос, нужды в имени совсем не стало. В лесу некому спрашивать, а большую часть своей жизни следопыт проводил именно там. Он слыл лучшим звероловом в округе, поскольку обладал умением редкостным не только в этом краю, а во всех, куда его заносило, — без всякой собаки он чуял след. Другие могли обнаружить зверя в лесной чащобе, отыскать его тропу. Для него же сам воздух был насыщен следами, точно истоптанная вдоль и поперек тропа.

Вот и сейчас он лишь раз потянул носом запах лоскута, хранившего следы абарца, и мог поклясться, что не перепутает его ни с каким другим — ни сегодня, ни через десять лет.