— В старое время, Краснов, Дальний Восток был окраиной и на нем все происходило так, как на всякой другой окраине, с опозданием против центра на десяток-полтора лет. А вот теперь нет окраин, Москва теперь не за десять тысяч верст, а рядом, и с Владивостока она спрашивает столько же, сколько и с самой себя. Нет рабочих рук. Положение исключительно тяжелое, но неужели безвыходное?

Они проходили мимо фонаря, и Краснову казалось, что глаза Свиридова светятся сами по себе, светятся весело, задорно, от преизбытка силы.

На скамейке у ворот сидели женщины и шелушили китайские орехи. Молодые женщины, они разговаривали между собой тихими свежими голосами и разглядывали прохожих. На противоположной стороне из открытого окна, рядом со столовой инвалидов, неслись звуки баяна. Знакомая партизанская песня удивительно соответствовала и теплой весенней ночи, и тому, что происходило в душе Краснова, и разговору его со Свиридовым. И о самом главном Свиридов сказал так, что у Краснова создалось впечатление, будто эта мысль пришла в голову ему самому, Краснову.

— Ну вот, видишь, — посмеивался Свиридов, — сил-то у нас неисчерпаемо... Ведь превосходная мысль, не так ли? Знаю, что не легко, а превосходная... и уже в Советском Союзе осуществляется... Так неужели у себя во Владивостоке мы окажемся беспомощными?

— Да что вы, Николай Степанович! — Краснов размахивал от возбужденья руками. — В самом деле, ведь это знаете что... столько возможностей!..

— А как ты думал? Вот это и есть настоящее осуществление ленинского завета. Ты представляешь себе, Краснов, когда это случится в масштабе всей страны, это и будет подлинное раскрепощение. Конечно, на первых порах трудно: и непривычно, и одно с другим не сойдется. Но идея родилась у тебя великолепная. Мы в обкоме ее всячески поддержим, так и скажи Гущину. То есть сразу не говори, пусть сам обо всем помозгует, а потом, когда придет к правильному выводу, ты и скажи: мол, и Свиридов про это уже знает и обещал поддержать.

Они дошли до сквера, за которым правая сторона Ленинской круто лезла на сопку, а левая мирно струилась у кирпичной стены флотского экипажа. Приближался трамвай. Свиридов протянул Краснову руку. Краснов подождал пока Свиридов вскочил на площадку вагона, кондукторша дала отправление, и трамвай побежал к Мальцевскому базару.

Краснов возвращался широким шагом, ему хотелось быстрее идти, глубже дышать...

...И вот сегодня инициативная группа собралась у Гомоновой.

Троян запоздал, и вопрос в сущности был решен до его прихода.

Вере, которая рассказывала о нем поэту, он казался то слишком смелым и обреченным на неудачу, то ничуть не смелым, а самым законным и естественным.

В самом деле, китайская бригада, пополнившись новыми рабочими, поднимала выработку процент за процентом. Сколько ни шарили Мостовой и Святой Куст по баракам у переселенцев, сколько ни наведывались на биржу — они не выудили ни одного человека. А ведь вопрос не только в том, чтобы взять первенство. Вопрос в развитии советской рыбной промышленности.

Здесь, в маленькой комнате с окном на залив, решили: открыть детскую площадку, ясли и помочь женщинам — женам рабочих — поступить на завод.

— А ведь все выйдет, — сказал Троян, испытывая чувство, что вот он сейчас отправляется в неведомую и прекрасную страну будущего. — Плита, базары, грязное белье... Привычка к оковам! Сложно, сложно!.. Но — выйдет, должно выйти.

Потом Краснов и Медведица ушли. Следовало уйти и Трояну, но он остался. Остался, как ему казалось, по совершенно законной причине, чтобы ближе познакомиться с человеком, который рвал со многим старым.

В Вериной комнате пахло морем, не было ни флакончиков с духами, ни коробочек с пудрой. Фотоснимки покрывали стены.

— У вас хорошо, — кивнул он на окно и стены.

— Во Владивостоке везде хорошо.

— Мне, между прочим, рекомендовал зайти к вам Филиппов. Я вам хочу сказать, что я о вас думаю. Общеизвестна трагедия, которую вы пережили на пароходе; тут интересны обстановка и обстоятельства этого вопиющего злодеяния, вы здесь лицо пассивное.

Вера кивнула головой.

— Но, — сказал Троян, — нелегко уйти из староверской деревни. В этом случае нужно незаурядное мужество.

Вера откинула голову к подушке дивана. Поэт видел ее профиль, прямую, высокую кость лба, прямой нос и неожиданно мягкую линию губ и подбородка. Вера коротко вздохнула. Лицо ее побледнело.

— Да, староверская деревня, — сказала она. — Сколько высокомерия, жадности. «Все не люди, только мы, староверы, люди». А говорят о святости, блюдут свою душу.

Губы ее задрожали.

— Особенно, знаете, для нас, женщин... — Она рассказывала скупыми словами. Троян сидел, откинувшись к спинке дивана, думал — «много ей пришлось перенести» — и ощущал, как вместе с простым человеческим сочувствием в сердце к нему прокрадывается восхищение смелостью и упорством этой молодой женщины.

РАЗБОЙНИК НАПАЛ НА БРАТА

Яманаси поместился в консульстве, на углу Китайской и Пекинской.