Читаем Концессия полностью

— Помнишь ли ты речь императора в мае 1895 года к солдатам и матросам империи? — поднимаясь на коленях, торжественно заговорил Ота. — Помнишь, он сказал: «Пять принципов должны вы соблюдать со всевозможной строгостью: верные, учтивые, храбрые, прямодушные и воздержанные, вы должны быть проникнуты цельностью и искренностью». Цельностью и искренностью! — повторил Ота. — Мне кажется, ты не совсем твердо помнишь эти слова, дорогие каждому японцу?

Якимото опять молчал, и Ота в тишине ясно услышал далекий гул пробегающего по Китайской улице трамвая и тонкий свисток дачного поезда. Ученик и друг ускользал. Это было нестерпимо.

— Я пойду, — сказал он, вставая с подушки. — Время позднее, и ты, действительно, устал.

— Подожди, — протянул руку Якимото. — Я признаюсь: последние месяцы я тебя избегал.

Пастор опустился на подушку. Но сейчас же выпрямил свое маленькое сухое тело, желая открыто и мудро принять удар. Провел языком по сухим губам и спросил, впиваясь глазами в каменные глаза друга:

— Разве я давал тебе какие-нибудь поводы избегать меня?

Якимото не ответил на вопрос.

— Я начинаю думать, что высокая обязанность человека на земле иная.

Он остановился, обдумывая, а Ота ждал с благосклонной улыбкой, хотя внутри у него все горело от боли.

— То, что я выскажу, для меня стало ясно недавно... Мы учим, что каждая человеческая душа заслуживает свое место на земле, не так ли?

Ота коротко кивнул головой.

— Темная душа воплощается в бедняка, — ей нужны простые чувства и дела. И, лишая ее тяжелых простых обязанностей бедняка, мы приносим ей только вред.

— Это истина, — подтвердил Ота.

Голос Якимото дрогнул:

— Поэтому мы спокойно и равнодушно смотрим на мир. Ни о ком не беспокоимся, никому не помогаем: пусть каждый идет своим путем, каждый человек заслужил свою судьбу. Разве можно ему мешать?

— А свет учения? — спросил пастор. — Ты забываешь, что учение очищает человека познанием и дает ему надежный посох.

— Люди проходят мимо нас, — сказал Якимото с горечью, — а мы живем в своих раковинах и не замечаем их.

«Он страдает, — подумал Ота. — Я виноват. Я был слишком самолюбив. В мире сейчас как никогда много лжеучений... Но неопытному уму лжеучения представляются гранями истины... Не обижаться мне на него нужно было, а с раскрытой душой прийти на помощь.»

— У тебя христианские мысли, Якимото-сан. Христиане кричат: нужно друг другу помогать. Но ты посмотри: разве они помогают друг другу? Я изучил христианскую историю. Ничего, кроме крови и нетерпимости. Разве не ясно, что любовь к человечеству — ложная идея и не может быть осуществлена. Любовь к человечеству! — Он улыбнулся. — Ложные идеи всегда превращаются в свою противоположность. Мы утверждаем: должна быть только одна любовь — к просветлению. Пусть каждый идет к нему своей дорогой. Какие же у тебя новые мысли, какие, по-твоему, новые высокие обязанности у человека на земле? Может быть, ты думаешь, что путь к просветлению один — через коммунизм?

Ота смотрел на ученика из-под сдвинутых бровей, желая показать прямо поставленным вопросом, что он нисколько его не пугается, что он может казаться серьезным только неискушенному юноше.

— Меня, — сказал Якимото запинаясь, — меня, буддиста, смущает европейская наука...

Несколько секунд они молчали. Ота пытался найти легкую ироническую фразу, зная по опыту, что она иной раз действует вернее глубокой философской мысли, но фраза не шла на ум. Забывшись, он смотрел на противоположную стену. Там, по обоям, в пестром сплетении лежали тени цветов. Вечерами, раздумывая над прожитым днем и прочитанными книгами, Ота любил погружать взоры в темноту комнатных теней. Но сейчас они не заняли его.

— Наука? — пожал он плечами. — Наука! Я изучил европейскую науку. Каждый день наука открывает новый закон, который опровергает все остальные, — вот что такое европейская наука. Для европейцев наука, может быть, и справедлива, но для японцев — нет: японцы выше науки.

Это была формула, неоспоримая для Ота. Древняя религия, синтоизм, пропитавшая мировоззрение японцев, в мозгу Ота превратилась в стройную, законченную систему.

— Синто! — сказал он. — Путь богов! Пусть наука опровергает синто сегодня, завтра она откроет закон, который подтвердит его. Будь спокоен.

Якимото молчал и опять, как в начале разговора, рассматривал цыновку. Разлад в нем зрел давно, но в последний месяц дошел до высшей точки. События, происходившие на его родине, опровергавшие синто и единственную цель жизни — просветление, заставили его заняться экономикой. Совершенно недостаточно было успокаиваться мыслями, что у каждого человека свой путь: у богача — власти и жестокости, у бедняка — повиновения, труда и страдания. Совершенно недостаточно было думать, что страдание есть ближайший путь к просветлению, потому что страдание чаще всего озлобляло человека и ввергало его в отчаяние. Якимото занялся экономикой, философией, наукой, и нарыв в нем созрел.