Шаланды в гавани спускают паруса, закрепляют якоря, команды на берегу или на корме под банками из-под бензина, превращенными в печки, раскладывают огонь: наступает долгожданное время еды.

Широкая, мерная волна шла из океана. По тому, с какой легкостью она поднимала лодку, ощущалась в ней могучая тяжесть. Поверхность ее была прекрасна: искусно отполированная светлоголубая сталь катилась к берегам.

Над западными горами висела худая бурая туча. Из глубины неба в нее натекала синева, и туча, как губка воду, впитывала синеву и из тощей и бурой становилась пышной и синей.

Поэт гнал лодку в море. Чувства его были приподняты. Хотелось написать прекрасную книгу и вместить туда весь мир: человека, море, воздух. Написать одну книгу и чтобы она осталась навсегда. Книгу о мире и о борьбе. Книгу о любви и суровости. Книгу о непреклонности и о прощении. Как вместить все это в одну книгу? Мир и преображающий его труд человека! Труд человека! Есть ли чудо более удивительное и торжественное?

И чем далее уходили берега, тем спокойнее и яснее делалось у него на сердце. Он видел перед собой дорогу жестокой непримиримой борьбы и сладость победы. Новые люди, с которыми он столкнулся сегодня, были залогом этого грядущего величавого мира.

После ухода девушки в юнгштурмовке и русского журналиста Лин вынул блокнот и набросал для виду еще несколько заключительных иероглифов. Затем, пробравшись через столы к председательнице, поговорил с ней. Он вынес впечатление, что женщина глупо счастлива. На улице Лин отдался прерванным думам об Ананасовом Цвете.

Не вступая в близкие отношения с женщинами, Лин все же любил их красоту. Она возбуждала в нем холодное удовлетворение, подобное удовлетворению от красоты снежной вершины или искусно взращенного цветника.

Сейчас, думая о девушке, он почувствовал, что полное удовлетворение от ее красоты он получит тогда, когда приведет ее к смерти.

«Тебя обезглавят», — думал Лин, всматриваясь сузившимися глазами в картину казни. Он переживал чувство охотника, идущего по следу за прекрасным зверем. И чем прекраснее зверь, тем больше у охотника желание убить его.

ЛЕЙТЕНАНТ ГАСТИНГС

Лейтенант Гастингс, тот, о котором секретарь консульства говорил Яманаси, сошел на берег и, сунув руки в карманы, двинулся к Ленинской.

Темносерая вечерняя бухта чуть слышно шевелилась у причалов, облизывая теплые бетонные массивы. Паровоз, предостерегающе вскрикивая, гнал к пакгаузам вагоны. Пахло солью, едким запахом джутовых мешков, но вместе с тем свежестью и чистотой, которые всегда бывают у моря.

Впрочем, Гастингса мало занимали запахи, источаемые морем. Он закурил сигарету, глубоко затянулся, вышел мимо пыльного истоптанного городского сада на Ленинскую, постоял на углу, окинул взглядом праздничную вечернюю толпу и пошел к Интернациональному клубу моряков.

Из Америки он выехал недавно. Все прекрасно в мире, когда человек хорошо зарабатывает, а ему предстояло зарабатывать отлично: он вступил партнером в многообещающую игру, которая состояла в том, что Америка должна завладеть Маньчжурией. Тридцать пять лет назад Америка начала подбираться к Маньчжурии. Во время интервенции в Приморье ей почти удалось наложить руку на КВЖД, но помешали японцы, зорко следившие за каждым шагом американцев. Тогда Америка не имела того, что имеет сейчас, — не имела китайской армии.

Царскую армию разбили японцы. Красную Армию разобьют китайцы Чжан Цзо-лина.

Гастингс медленно поднимался по уличной лестнице возле универмага, некогда принадлежавшего фирме «Кунст и Альберс», разглядывая товары в витринах и свое собственное туманное отображение в стекле. Две девушки, держась под руки, прошли мимо него. Ему понравились их здоровые лица и красные губы, произносившие слова, к сожалению, на чужом непонятном языке. Он оглянулся и несколько минут, пока они не затерялись в толпе, смотрел им вслед.

У почты пересек улицу и вошел в Интернациональный клуб.

Читальней не заинтересовался, биллиардом заинтересовался, но кия не взял и проследовал в шахматную комнату. Русский матрос играл против англичанина, их окружали любопытные.

Любопытствовал и высокий благообразный китаец, одетый в серый шевиотовый костюм.

Гастингс тихо сжал его локоть, потом стал смотреть на доску, но в шахматы он не играл и поэтому смотрел, ничего не понимая.

— Что ж, пойдем, — сказал он благообразному китайцу, и они неторопливо направились к выходу.

— Всегда здесь толкучка, — заметил Лин Дун-фын. — В ресторане удобное место.

— Э, в ресторане! — неодобрительно пробормотал Гастингс. — Может быть, еще в саду?

Сумерки сгущались, зажглись фонари. Трамваи с тяжелым надсадным гудением взбирался к почте.

— В таком случае пройдемся, — предложил Лин: — Погода хорошая.

Они поднялись мимо садика Завойко к ПЭТу — промышленно-экономическому техникуму, а оттуда повернули к недостроенному костелу.

Во все время пути — то по гулким деревянным мосткам, то прямо посреди улицы — говорили о пустяках...