Читаем Колючка полностью

– Понимаю, – мягко говорю я. – Но нужно узнать, почему за мной следят. И я не думаю, что мне навредят. Человек со шрамом мог сделать все что пожелает еще тогда, в часовне. А он только проводил меня домой. Я… я хочу понять, что к чему.

Фалада несогласно мотает головой.

– Постараюсь быть осторожной, – говорю я и засим умолкаю.

Работники на конюшне явно ждут нас, машут издалека и указывают на пустое стойло.

– Извольте подняться той черной лестницей, келари, – говорит один из них, как только я закрываю за Фаладой дверцу загона.

Наверху мальчик-слуга чистит пол. Отступает в сторону и смотрит, как я прохожу к третьей двери справа и стучу.

Мне открывает мужчина в капюшоне, в тени которого виднеются борода и крючковатый нос.

Я растерянно отступаю, но он легонько кланяется.

– Прошу, верия, заходите. – Он распахивает дверь шире и жестом приглашает меня внутрь.

Я нерешительно переступаю порог, думая, не совершаю ли ошибку. Отчаянно хочу, чтобы Фалада мог быть рядом, – и тут мужчина уходит, закрыв за собой дверь.

Я неуверенно озираюсь. В одной стороне комнаты две деревянные скамьи стоят по бокам от очага, а в середине лицом друг к другу расставлен набор разномастных сидений. Смотрится это как несуразное подобие гостиной, собранное будто бы для одной только встречи.

В одном из кресел с высокой спинкой застыл человек. Я моргаю, застигнутая врасплох его присутствием, его неподвижностью. Как и у товарища, капюшон у него поднят. Свет из окна бьет мужчине в спину, так что разглядеть черты лица почти невозможно. Он ничего не говорит.

Я сглатываю и снова думаю о Фаладе, но раз сама в это влезла – сама должна и выбираться. Я пересекаю комнату и замираю у ближайшего стула.

– Что вам от меня нужно?

– Две вещи, – отвечает мужчина. – Во‐первых, я должен вернуть долг.

Он жестом указывает на кошелек, лежащий на маленьком столике у кресла.

Я бросаю на него взгляд.

– Какой долг?

Мужчина задирает правый рукав, сбрасывая край плаща с руки. Через все предплечье тянется свежий шрам, покрытый тонкой розовой кожей.

– А, – глупо отвечаю я, не отводя глаз.

В ярком дневном свете рана выглядит еще ужаснее. Вид не до конца залеченного изогнутого пореза лишает меня присутствия духа. Можно было догадаться, кто это, но ведь тогда он показался мне мальчишкой.

– Я бы хотел отблагодарить за помощь, – повторяет он, опуская рукав.

– Мне не нужны деньги.

Мне пригодилась бы пара перчаток, но я не собираюсь просить их, чтобы он не решил, будто я равняю их в цене с его жизнью.

– Больше мне нечего предложить, – говорит он. – Но я не хочу оставаться в долгу.

Я вглядываюсь в затененные черты его лица под капюшоном.

– Вы уже мне отплатили. Ваш друг проводил меня домой из часовни, когда я была больна.

Мужчина кивает:

– Это второй вопрос, который я хотел бы обсудить.

Он откидывается в кресле и наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня. Свет из окна теперь очерчивает каждую мелочь: гладко выбритый подбородок, узкий нос, глубоко посаженные глаза. Молодой мужчина, еще не в самом расцвете, но уже точно не подросток.

– Неразумно с вашей стороны ходить одной по ночам. Даже днем стоит понимать, где вы гуляете.

– Я была больна, – повторяю я, краснея.

– Тем больше причин остерегаться, – замечает он. – Ваш конь, безусловно, любопытный охранник. Я видел натасканных на такое псов, но не коней. В вашем кроется что-то загадочное, оберегающее и вас рядом с ним. Но когда он не с вами – хватит одного пьянчуги, одного хулигана, чтобы опорочить вас. И это далеко не единственная опасность.

– О чем вы?

– Вы еще не знаете, что наша славная страна пала жертвой работорговцев?

Я округляю глаза. Говорит он спокойно, насмешливо, но во взгляде горит огонь.

– Работорговцев? – растерянно повторяю я.

– Их принято называть похитителями, – уточняет он, будто это что-то проясняет. – И обычно они похищают только детей – лет тринадцати-четырнадцати, – достаточно подросших, чтобы за них дали хорошую цену, я полагаю, и не трогают старших, которых могут недосчитаться на работах. Возможно, поэтому вы о них и не слышали.

Во всем этом звучит какая-то недосказанность, ничуть не связанная с тем, что я не работаю с детьми.

– А король или Верховный командующий – они ничего не делают?

– Они делают очень многое, – говорит мужчина. – Но немногое помогает. Вы еще достаточно юны и потому должны быть очень осторожны на улицах.

Я молча киваю.

– Хорошо. Теперь вам понятно, как глупо было являться сюда сегодня? Вы не знаете ничего обо мне и о том, что я могу с вами сделать.

У меня от страха намокают ладони. Я бросаю взгляд на дверь: цельный дуб, плотный и непреклонный. Сбежать можно только через окна, а для этого нужно проскользнуть мимо мужчины.

– Вы понимаете опасность, – замечает он удовлетворенно. – Здесь вам ничего не грозит, но не будьте такой безрассудной впредь.

От облегчения я решаюсь объяснить:

– Я узнала и мужчину, и мальчугана с улицы. И знала, что они ваши друзья.

– Успели приметить Таркита?

– Похоже. Мы виделись с ним и раньше. Он приходил в часовню в тот день, когда я болела. Ему лет восемь или девять.