– Одиннадцать. Дети, которые плохо питаются, плохо и растут.

Я складываю перед собой руки, думая, что дрожат они почти неприметно.

Если мужчина что-то и замечает, то вида не подает. Вытягивает ноги, не отводя взгляда от моего лица.

– Таркит бывает полезен, но он слишком честный для улиц. И ему недостает благоразумия. Он не должен был попадаться вам на глаза.

– Для чего вообще наблюдать за мной? – спрашиваю я.

– Как я уже говорил, за мной долг. К тому же я предполагал, что вам может понадобиться защита, учитывая обстоятельства, при которых вы мне помогли.

– И как я уже говорила, помогла не ради награды, – повторяю я, радуясь возможности сменить тему.

– Да. – Он недолго молчит. – Тогда почему же?

Я обхожу скопище стульев и сажусь рядом с мужчиной, так что теперь мы оба смотрим на комнату. По крайней мере, ему будет сложнее читать все у меня на лице. Я перебегаю глазами с исцарапанного пола на потертую мебель.

– Не знаю, – говорю наконец. – Вы потеряли из-за нас время. Я не могла допустить, чтобы из-за этого вас схватили.

– Можно было просто обмануть солдат и уйти.

Это правда. Я откидываюсь на стуле и смотрю в потолок. Балки покрыты копотью, так что не видно дерева. В дальнем углу висит старая пыльная паутина.

– Вам нужна была помощь.

– Вот как, – говорит он.

Переведя дух, я спрашиваю:

– Что теперь будет с Таркитом?

– Стоило бы отдать его обучаться честному ремеслу, но он вряд ли отыщет деньги, да и я не могу позволить себе отправлять всех подручных в ученье. Еще посмотрим.

– И что бы он хотел делать?

– Он хочет стать пекарем. Наверное, думает, что тогда больше не будет голодать. – В голосе мужчины слышны и веселье, и нотка печали.

Я готова ему поверить, вспоминая худое лицо мальчугана.

– Сколько стоит обучение?

– Десять серебряных в год. Понадобится два года, прежде чем ему станут платить жалованье.

Я думаю о сундуках Валки и сокрытом в них богатстве и с неожиданным облегчением говорю:

– Я за все заплачу.

Мужчина будто бы задумчиво склоняет голову.

– Вы слишком идеалистичны для служанки. Окажетесь голодной на улице – или где похуже, – если не будете осторожны.

– Если и окажусь, именно мой идеализм приведет ко мне тех, кто поможет.

Как человека со шрамом.

Он тихонько усмехается. Я улыбаюсь и поворачиваюсь к нему. Мужчина наклоняется вперед, опершись локтями о колени, и изучает пол.

– И даже холодной и голодной я смогу вспоминать, что помогла юноше обучиться ремеслу, которое будет кормить его всю жизнь.

Он поворачивает голову ко мне. Его пронзительный взгляд даже пугает.

– Все мы были неправы в том, кто вы такая, – бормочет он.

– О чем вы?

– Вы и не гусиная пастушка, и не верия, а некто лучше их обеих.

– Ошибаетесь, – говорю я, чувствуя горький привкус слов. – Я никто.

Он обдумывает ответ.

– Надеюсь, вы сами в это не верите.

Я разглядываю свои руки, сухую потрескавшуюся кожу, обломанные ногти. Теперь это руки работницы. Он был прав изначально – я просто наивная и глупая служанка. Я качаю головой.

– Как передать вам деньги?

– Отправлю Таркита в вашу часовню через две недели, как только обо всем договорюсь. Он скажет вам, где встретиться с моим человеком. Боюсь, будет неразумно самому снова с вами видеться.

Я киваю. Откуда-то с первого этажа долетают отзвуки смеха. С чем же я связалась, придя на помощь человеку, который сам может приказывать другим защищать и встречать меня, у которого целая банда подручных из уличных детей и нищих? Помешала ли я свершиться королевскому правосудию? И на что иду, и дальше имея дело с этими людьми?

Я облизываю губы:

– Скажете мне, кто вы такой?

Он отвечает не сразу. А когда говорит, голос у него тихий и невыразительный:

– Возвращайтесь на конюшни и спросите друзей, кто такой Красный Сокол. Они вам расскажут. Что до моего долга, я вскоре рассчитаюсь с вами так, как вы пожелаете. До тех пор, – он кивает в сторону двери, – всего вам доброго.

Глава 20

Это уже стало привычкой – ежедневно гулять с Фаладой до пастбищ. Сегодня тихо, день кажется почти теплым, хотя облака висят по-прежнему низко и не предвещают ничего хорошего. Мы шагаем молча, сворачиваем с дороги на одну из бесчисленных тропинок. Трава там погнута, сломана и торчит клочками из-под оледеневшей корки сугробов. Бурое кружево на белом, будто перья огромной снежной совы.

Меня передергивает.

– Фалада?

– Да?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но закрываю снова и оглядываю занесенные снегом луга. Фалада ждет, как и всегда. Будет ли трусостью предложить уйти отсюда – чтобы он укрылся от угроз Валки, которая всегда может решить наказать меня его смертью, а я убежала от жизни принцессы, в которой, реши я к ней вернуться, едва ли протяну долго?

– Алирра? – спрашивает он, и в этом имени я слышу ответ.

– Ничего.

Он подталкивает меня носом в плечо. Я поворачиваюсь, делаю шаг, утыкаюсь лбом ему в шею и мечтаю узнать, что же с нами станет.

На другой день рано утром в конюшни является квадра воинов, как раз когда я выхожу из стойла Фалады. Приближаясь, они пробегают глазами по мне, а потом их командир прищуривается, глядя мимо, на Фаладу.