– Если кого-то из моего народа ловили, то немедля убивали. На нас стали охотиться, выставили нас угрозой обществу, ибо мы вносили раздор в мир властолюбивых Людей. Насаждали зерна мятежа, олицетворяли другой путь. Вот почему вы никогда о нас не слышали. Мы научились держаться в стороне, жить на голых равнинах и забредать лишь в нетронутые Людьми земли.

– Мне так жаль, – шепчу я.

– Это же не твоя вина.

– М‐м‐м.

Я притопываю ногами от холода и почему-то все равно чувствую себя виноватой. Мы стоим в небольшом отдалении от городских ворот. Я смотрю в их сторону, но из-за расстояния пока не могу разглядеть стражников. Со вздохом разворачиваюсь и сажусь на бегущую вдоль дороги каменную ограду.

– Поэтому, – говорит Фалада, будто я задала вопрос, – я не могу научить тебя чтению на менайском. У нас, у Коней, нет грамоты.

– Пальцы… – задумчиво тяну я.

– Особенно большие.

– Думаешь, мне нужно учиться читать на менайском?

– Вероятно. Рано или поздно тебе это понадобится, – отвечает он.

Потому что Кестрин уже все знает. Но он отпустил меня, и я не хочу думать о том, что может заставить вернуться. Вместо этого говорю:

– Я учусь общаться на нем. Ты же знаешь, как я стараюсь.

– Ты уже выучила слова. Теперь нужно их использовать. Язык – это оружие, Алирра. Ты должна защищаться как можешь.

Я обхватываю себя руками, плотнее закутываюсь в плащ.

– Не уверена, что хоть какие-нибудь слова помогли бы… против Корби.

– Может, и так, но были поводы ранее, будут возможности впредь.

Справедливо. Я думаю о том, могла ли довериться принцу. Но я рассказала Сальвии, а это уже много больше, чем раньше. Я со вздохом смотрю на Фаладу. В бледных утренних лучах его шерсть сияет белизной, а в темных глазах светится доброта.

– Надо идти дальше, – мягко говорит он. – Холодно, а ты еще не окрепла.

Мы в молчании шагаем к городу. Уборка сегодня затягивается, ноги и спина болят.

Фалада осторожно фыркает, и я замечаю подходящих к сараю Ясеня и Дуба. Выражение на лице Дуба неожиданно суровое. В глазах Ясеня тоже блестит напряжение.

– Мы только что были на гусином пастбище и поболтали с Корби, – говорит Ясень. – Он тебя больше не потревожит.

– Не должен, – добавляет Дуб. – Но если попытается, скажи нам. Он знает, что ему за это будет.

Я смотрю на их лица и обеспокоенно киваю.

– Все будет хорошо, – обещает Дуб, наконец смягчаясь. – С тобой теперь все будет в порядке.

– Спасибо, – отвечаю я из самой глубины сердца.

Когда мы с Фаладой снова приходим на гусиный луг, Корби на меня не смотрит. Он ни разу не поднимает глаз за целый день и постоянно отворачивается. Только на обратном пути я понимаю почему: губа у него разбита и распухла. Как бы я ни была против жестокости, не могу не радоваться тому, что он не смел сегодня даже взглянуть на меня.

Этой ночью я забираю одеяло из комнаты и перетаскиваю его в стойло к Фаладе. Все следующие дни Сальвия приносит травы, заливает их кипятком и дает мне, чтобы смягчить кашель. А Виола готовит отвары по утрам, и я пью их до ухода на пастбища. И обе, когда я пытаюсь благодарить их, мотают головами так, будто не делают ничего значимого и даже упоминать эти мелочи глупо.

А Фалада каждую ночь стоит у дверей стойла, поднимает голову, когда я кашляю, и осторожно будит меня, когда мои сны полнятся беспокойными и нежеланными воспоминаниями.

Глава 19

Дни проходят в тумане дел и усталости. Лишь однажды я иду во дворец по требованию Валки и сижу с ней, сочиняя новое послание домой. Она ухмыляется, но не может утаить тревоги из-за презрения, что сквозит в письме моей матери. Слушая отчеты Валки о жизни при дворе, я и сама впервые соглашаюсь с матушкой: Валка только ухудшает свое положение всеми этими играми и интригами.

Но она не желает ни к чему прислушиваться.

– Бесполезные советы, – говорит, отбрасывая письмо. – Хорошо хоть соизволили прислать плащ. Не могу поверить, что ты его забыла.

– Забыла? – Я изображаю безразличие. – Вот ведь досадное недоразумение. Что ж, с чего начнем?

Составлять письмо приходится допоздна, Валку злит необходимость уделять этому столько времени, а я рада подписать послание и оставить его запечатанным на столе.

Когда я собираюсь уходить, она говорит:

– Помни свое место, гусятница.

Она не знает, не могла прослышать о моей ночевке во дворце и беседе с принцем в библиотеке.

– Я не забыла о соглашении, – отвечаю спокойно. – Пока ты ведешь себя честно, я тоже его держусь.

– Разумеется, – ухмыляется она. – Если не будешь, то быстро пожалеешь.

Я ухожу и спешу уже знакомыми коридорами. Сегодня мне больше никто не встретился, не было даже прислужниц Валки, но это ничего не значит: принц узнает, что я приходила. Не представляю, что он подумает. Вернее, боюсь, что точно знаю это.

Проснувшись на другое утро, я обнаруживаю, что мир укутан огромными белыми сугробами, знакомые звуки конюшен кажутся необычно глухими. Лошади, каждая в собственной шерстяной попоне, терпеливо ждут на улице, выдыхая клубы вихрящегося пара.