Читаем Клуб избранных полностью

Однажды, когда счёт выпитым бутылкам был потерян, привиделась ему покойная матушка. Будто зашла она в залу и остановилась возле лежащего навзничь на смятой постели Григория.

– Что, Гришенька, празднуешь? Чему радуешься? – тихо спросила покойница. – Аль не рад богатству да почестям? Радуйся, сынок, радуйся! Всё это теперь твоё кровное, потому как на крови заработанное. Высоко взлетел ты сынок, выше некуда! Возле царского престола обретаешься. Оно и понятно: где же тебе быть, как не возле царя, ты ведь теперь цареубийца! Кровь на тебе, Гриша, а через ту кровь смертный грех ты принял. Хватит ли жизни твоей беспутной, чтобы грех этот замолить? – и рассерженно застучала об пол клюкой.

Очнулся от стука Григорий, и слышит, что кто-то к нему в дверь стучится, открыть просит. Встал Григорий, пошатываясь, подошёл к двери, а на пороге вестовой из полка с пакетом. Из пакета узнал Григорий, что его полк через три дня уходит маршем на летние квартиры под Царское село, где намечались большие манёвры. Как говорится – пожалуйте, господин поручик, в строй!

– Погодь маленько! – сказал Григорий вестовому и вышел во двор. Далеко ходить не стал: как был в штанах и рубахе, так в фонтан, где золотые рыбки плескались, и окунулся. После чего вбежал в дом, потребовал перемены платья, перо и бумагу.

Через полчаса вестовой ускакал в Петербург, увозя в потёртой походной сумке рапорт об отставке.

Оставшись один, Григорий, недолго думая, снял со стены пистолет с серебряной насечкой, приставил его к виску и спустил курок. Сухо щёлкнул курок, но ничего не произошло. Осечка!

– Даже смерть отвернулась от меня! – пробормотал бывший поручик и отбросил ненужный пистолет…

И опять потянулись деньки хмельные да похмельные, коим и счёт он потерял. Очнулся как-то Григорий и видит: хозяйство в запустении, половина дворни разбежалась, половина барским вином лакомится.

– Не вышел из меня помещик! – решил про себя Григорий, и вскорости, не торгуясь, имение и крепостных продал, а сам уехал в глухую деревеньку, затерявшуюся в Муромских лесах, что каким-то чудом от отцовского наследства осталась.

Так и жил Григорий в тишине и праздности: бродил с ружьём по окрестным лесам, разводил борзых, да в хмельном виде крепостным девкам подол задирал. И вот однажды, когда минуло бабье лето, и на смену пришёл дождливый и ветреный октябрь, забрели в деревеньку старообрядцы. Попросились они у барина в его деревеньке зиму перезимовать. Крицкий был не против. Пусть живут, мало ли в деревне брошенных изб. Староверы барина поблагодарили, но от брошенных изб отказались, видимо, побрезговали.

– Продал бы ты лучше нам, барин, леса, да тёса на три дома, – попросил старший. – Мы дома поставим, до поры жить в них будем, а когда уйдём, всё тебе останется.

Крицкий согласился: не то, чтобы он в деньгах нуждался, но рубить лес задаром было как-то не по-хозяйски. На том и порешили. Пришлые люди работали скоро, и через месяц за околицей поднялись три бревенчатых дома, тёсом крытые. Два дома староверы для житья приспособили, а третий – самый просторный, под храм определили.

Стал Григорий к ним со скуки захаживать. Они сначала его сторонились, потому как он иноверец, но постепенно привыкли.

– Ты бы, Григорий Иванович, бросил дьявольское зелье, а то табачищем от тебя несёт, как от чёрта из преисподней. Прости, господи за слова непотребные, – сказал как-то старец Анисим, что у староверов за старшого был. – Не приветствуется это в нашей общине.

Григорий после этого табак забросил, да и вино его уже, как прежде, не манило. Стал он всё своё время в богословских спорах со старцем проводить. Постепенно, не сразу, а через боренье духовное, большое смятенье принял Григорий веру истинную: сначала умом воспринял, а потом и всей душой истосковавшейся. Когда старец предложил ему креститься, с радостью, как благую весть воспринял он это предложение. После крещения получил новое имя – Алексий, и стал после этого у Анисима ближайшим помощником. Через три года Анисим помирать собрался: долго болел, высох весь, аки сухостой на морозе. Перед самой смертью призвал он Алексия и повелел после его смерти, по весне, перебираться общине в места новые, необжитые, наперсникам царским неведомые.

– Соблазна для души христианской здесь много, да и ищейки царские что-то часто крутиться возле общины стали, того и гляди, закуют в кандалы и отправят в Сибирь по этапу. – с трудом говорил, почти шептал старец. – Чую, крепок ты в вере нашей, потому тебя, Алексий пастырем духовным над братией нашей оставляю, тебе поручаю мою последнюю волю исполнить: идти вам по весне за Каменный пояс, в тайгу сибирскую. Идти будете долго, пока на все четыре стороны до ближайшего жилья не менее сотни вёрст будет. Там место сам выберешь, там с братией и осядешь на долгие годы. Трудна дорога будет, да ты трудностей не бойся, они как шальная вода по весне: сначала нахлынет, а потом и нет вовсе. Бойся, Алексий, смуты душевной, которая веру нашу замутить может. Береги веру-то, до самого смертного часа береги. Благословляю тебя! Ступай.