Читаем Хранить вечно полностью

Стройного, русоголового, голубоглазого Апина нельзя было назвать красивым в обычном смысле слова. Однако черты лица Роберта, его манера держаться привлекали внимание.

Он не блистал искусством оратора. Держался на трибуне просто и скромно, даже застенчиво. Выйдет, окинет мягким и доверчивым взглядом слушателей и начинает излагать свои мысли. Говорил он без пафоса и жестикуляции. Разве изредка выбросит вперед правую руку с вытянутым указательным пальцем, как бы разрезая воздух и движением руки отделяя одно положение от другого. Говорил ясно, логично и доходчиво.

Выступления Апина всегда слушали с большим интересом, тем более, что стрелки считали его своим парнем. Он обычно находился среди них, хорошо знал их настроения, был всегда приветлив и отзывчив. Со стрелками он всегда говорил только откровенно.

Беседуя с друзьями, Апин называл Берзина «Барда», что по-латышски означает «Борода».

С увлечением рассказывал он о Берзине-разведчике, говорил, что Берзин обладает храбростью не безрассудной, не показной. Отвага Берзина, по мнению Апина, основывалась на чувстве долга, на трезвой оценке обстановки и учете возможного риска.

Вот таким и покажет Апин разведчика Берзина в романе «Верность» и пьесе «Авантюра»[24].

4

Обычно рижане в Янов день выходили на улицы разодетые, а жилища украшали зеленью и цветами. Многолюдно было в парках, живописных местах за городом. Пестрым кипением праздничных нарядов расцвечивались дюны Рижского взморья.

Теперь же, при немцах, будто и не было праздника, лишь на улицах Эльза видела больше людей, чем всегда.

Ей сегодня не сиделось дома, и с утра она поехала пригородным поездом в Дубулты, где прошло ее детство. Вагон был полупустым, хотя раньше в день Лиго трудно было уехать из Риги — так много горожан устремлялось на взморье. Ехали сумрачные пассажиры, и лишь немногие приоделись по-праздничному.

Эльза сошла с поезда в Дубултах и, предъявив документы немецкому патрулю, побрела по знакомой зеленой улице. Кругом цвела сирень. Немецкие солдаты ломали свешивавшиеся из-за заборов душистые ветви.

Все остальное в Дубултах выглядело как будто по-прежнему. Вот и гимназия, где училась Эльза… Вот против станции и церковь с бронзовым колоколом.

Эльза свернула налево и пошла в сторону Меллужи, к родному дому в Яндубултах. Вот он наконец, деревянный дом на улице Лигатнес с тихим двором. У ворот — ели, Эльза помнит их еще маленькими… Во дворе — старый погреб, весь обросший травой. Зимой его набивали большими прозрачными льдинами. Их доставали на реке Лиелупе и распиливали на красивые кубики.

Эльза обошла все милые сердцу закоулки старого дома и вспомнила многое из полузабытого детства. Долго рассматривала она старинную мебель, сделанную руками отца-краснодеревщика. Долго сидела во дворе, а когда солнце перевалило за полдень, отправилась на станцию.

Пора было возвращаться в Ригу. Хотелось еще побывать в Задвинье, в домике, где провел детство Эдуард.

…Домик, крытый дранкой, стоял на самой окраине Риги, в рабочем квартале, на немощеной тихой улице Шкерсу[25], затерявшейся среди бесчисленных извилистых улиц и переулков. Отсюда был виден синевший вдали лес. Возле домика росли березы, тополя и два дуба. Окружал его покосившийся дощатый забор с калиткой.

Всего две комнаты, кухонька и сенцы, пристроенные к передней стене, у входа. И здесь все было до боли знакомо Эльзе. Вот в углу сеней свалены в кучу плотницкие инструменты. Отец Эдуарда — Петерс вместе со старшим сыном Яном плотничал, а сейчас нет их обоих: немцы угнали рыть окопы.

Дома оставалась только сестра Эдуарда — Антонина.

Поговорили о том о сем, а больше всего об Эдуарде — самом дорогом, самом любимом существе на свете и для Эльзы и для Антонины. Антонина вспомнила, как маленький Эдуард, напроказив, скрывался от матери — Марии Яновны в собачьей конуре — она до сих пор стояла во дворе. Только пса Гектора в ней уже не было: старого верного служаку забрали немецкие солдаты и увезли на живодерню.

Время подошло к вечеру, и Эльза распростилась с Антониной, так и не дождавшись Яна с отцом. Больше оставаться она не могла: домой следовало возвратиться пораньше, чтобы не задержал немецкий патруль, а путь из Задвинья на Гертрудинскую был немалый.

Немцы ввели в Риге жесткий оккупационный режим. После десяти вечера уже нельзя было появляться на улице без особого пропуска. По городу расхаживали патрули. Улицы казались пустынными. Они еле освещались тусклыми фонарями. И трамваи ходили редко. Трамвайный парк и многие заводы стояли: немцы мобилизовали рабочих и служащих на рытье траншей. Люди работали там, изнемогая от голода, питаясь чем придется. Но в ресторанах и кабаре Риги до поздней ночи веселились пьяные немецкие офицеры. Всюду красовались вывески на русском и немецком языках, и трудно было понять, какая из двух империй — Российская или Германская более прочно здесь обосновалась. Но Эльза знала твердо: немецкие оккупанты — враги латышей.

Она вспомнила, как через Ригу на фронт проходили маршевые роты русских солдат и лихо пели: