Читаем Хранить вечно полностью

Руководство Охотско-Эвенского национального округа растерялось, без конца заседало, посылало в крайцентр решения и телеграммы, от которых не становилось легче.

…Поезд мчался сквозь ночь, взлетая с разбегу на уклоны, раскачиваясь на поворотах; за окнами вихрилась высвеченная морозная пыль. А Берзину казалось, что состав плетется, и он то и дело посматривал на часы: скорей, скорей, скорей!

Выйдя из вагона на владивостокском вокзале, Эдуард Петрович утонул в бурлящем потоке пассажиров, атакованных бородатыми носильщиками в белых фартуках, которые галдели, приставали и брались нести все, что угодно, за любую плату. Берзину было не до них.

Пять утра! Пока выберешься отсюда, разыщешь гостиницу, пока приведешь себя в порядок, пройдет еще часа два. Его никто не встретил: он не успел дать телеграмму. А к семи надо быть в порту. Дорога каждая минута. Навигация, наверное, уже закрыта…

Людская волна вынесла по ступенькам лестницы вверх, в зал ожидания, который напомнил ему о детстве: здесь такие же, как в рижском прославленном соборе, арочные окна, и над каждым в вышине по три окошка с расписными стеклами. Такие же колонны подпирают разрисованный потолок, и пол покрыт такими же узорными плитками.

Впечатление торжественной благопристойности сразу разрушилось, когда Эдуард прошел мимо шумного, утопавшего в табачном дыму ресторана: из открытой двери донеслась пьяная английская брань.

«И здесь иностранцы, всюду натыкаешься на них», — раздраженно подумал Берзин, торопясь к выходу в город. На вокзальной площади, у трамвайной остановки, он опять сразу узнал их по надменным лицам.

Громыхая и бренча, подошел облезлый трамвай. Англичане и американцы, толкая друг друга, заняли половину вагона. Вагоновожатый перебрался в противоположный тамбур, и трамвай пополз в обратную сторону.

«Ехал я и приехал, — раздраженно подумал Эдуард Петрович. — Поезд шел на восток, а пришел на запад».

Он заспешил к извозчику. Можно дойти и пешком — с ним только чемодан-портфель, а гостиница, как говорили, где-то недалеко. Но на извозчике вернее.

— В «Золотой рог»! — сказал он бородачу, и низкорослая мохнатая лошаденка, цокая подковами по гранитной брусчатке, засеменила через площадь, мимо огороженного штакетником скверика, где над голыми ветвями акации возвышался памятник Ленину.

Крутой трапециевидной крышей над пышным порталом с овальными сводами и резными колоннами, боковыми башнями с пирамидальными макушками и шпилями вокзал опять напомнил Эдуарду архитектуру милой сердцу Старой Риги. Как далеко она теперь!

Оглянувшись, он увидел за зданием вокзала, в бухте Золотой Рог, флаги иностранных кораблей. Их было много, больше, чем своих, советских. Берзин отвернулся и стал смотреть на мелькавшие перед ним дома.

Словоохотливый извозчик пояснил, что четырехэтажное здание, на крыше которого рабочий разбивает цепи земного шара, — Дворец Труда, а идущая вверх по площади улица, по которой сейчас едут, улица 25-го Октября.

Не успел Эдуард оглянуться, как пролетка, подпрыгнув на щербатом булыжнике, остановилась у перекрестка с главной, Ленинской улицей и извозчик показал на вывеску «Золотой рог».

В гостинице спали все, кроме Эпштейна: его разбудил мучительный приступ.

Морщась от боли, он пытался улыбнуться, приветствуя Берзина так, будто они не виделись давным-давно.

— Плохи наши дела, — сказал Лев Маркович. — Я успел побывать всюду. И в порту, и в пароходстве Совторгфлота, твердят одно и то же: о рейсе в Нагаево нечего и думать. Придется сидеть здесь и ждать до мая…

— До мая? А сегодня — второе января! Нет, Лев, нельзя ждать. Будем пробиваться!

— Попробуем. Но ледорез «Литке» ушел месяц назад выручать застрявшие суда…

— Пробьемся без ледореза, — твердо сказал Берзин. — Ты отдыхай. Я сейчас же займусь этим сам.

Эдуарда удивили и порадовали странности владивостокской погоды. Трудно поверить, что неделю назад здесь было тепло и люди ходили по улицам без пальто. А сейчас сухие и колючие северо-западные ветры делали чувствительным десятиградусный мороз. Но он еще не успел сковать бухту, и солнце по-прежнему ярко светало на совершенно безоблачном небе. Сама природа благоприятствовала им.

Однако скоро Эдуард убедился, что в Дальневосточном пароходстве идею январского ледового рейса через Охотское море считают по меньшей мере сумасбродством.

И трудно было возражать капитанам, обожженным солнцем и ветрами северных широт, не раз дрейфовавшим и зимовавшим во льдах. Нельзя не считаться и с лоцией Охотского моря, которую цитировали морские начальники: автор ее, Давыдов, еще до войны дотошно изучил ледовый и гидрологический режим охотских вод.

— Напрасно надеяться, что глубоководная часть моря вдали от берегов зимой свободна ото льда. В двадцать девятом пароход «Томск» льды остановили в конце апреля. Сплошные льды встретились сразу за проливом Лаперуза…

— В лоции Давыдова сказано: «Лед и туманы — наиболее характерные черты Охотского моря».

— Сжатие льдов бывает такое, что шпангоуты рвутся, как струны…