Читаем Хранить вечно полностью

А если и в самом деле «Сахалин» раздавят льды и он не дождется помощи от ледореза «Литке»? Что ж, тогда они высадятся на ледяное поле, как те, кто пытался добраться до Северного полюса. И будут добираться до бухты Нагаева по льдам. Он рисовал себе картину рискованного путешествия, каждые десять минут посматривая на часы. В пепельнице выросла гора окурков, а он все закуривал новые папиросы.

Когда в дверь настойчиво постучали, Эдуард вздрогнул, будто внезапно выстрелили за его спиной, и рывком открыл дверь. Почтальон протянул ему правительственную телеграмму.

Вечером Берзин весело сказал геологам:

— Получена телеграмма из Москвы. Рейс разрешен. Под мою личную ответственность. Нос держать выше!

В тот же вечер приступили к погрузке. Отплытие было назначено на 6 января.

Но чья-то невидимая рука ставила новые преграды. Рейс переносили со дня на день. 7-е… 8-е… 9-е… Что-то снова надо согласовывать, утрясать, увязывать. Приходилось вновь сноситься с Москвой.

И Берзин посылал телеграммы, ходил в порт, в пароходство. Звонил в крайком, настаивал, требовал, доказывал, что все надо ускорить.

А однажды вечером, вернувшись в номер, раскрыл ожидавший его конверт без обратного адреса. Содержание аккуратно напечатанного без подписи письма было столь же кратким, сколь гнусным:

Что это? Мистификация? Чья-то глупая шутка или угроза, с которой надо считаться?..

Может, это любители золота с Семеновского базара? Он разорвал в клочья бумажку, как когда-то грязный листок «Латвис» с угрозами по его адресу.

Исчезла боль в спине, и энергия утроилась. Чем меньше было шансов на немедленное отплытие, чем больше помех, тем быстрее и напористей он действовал. Временами даже терял хладнокровие, спокойствие и выдержку. Так равнинная широкая река, сдавленная на порогах каменной тесниной, обретает стремительность, вскипает клокочущими бурунами и рвется вперед, сметая все на своем пути. Какая уж тут «интеллигентская» мягкотелость, от которой предостерегал Рудзутак!

Посмотрел бы Рудзутак сейчас на Бороду, не то бы сказал. Бывает, конечно, с ним и такое, признавался себе Берзин. Ян видит его насквозь. Но ведь он — живой человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Только всему свое место и время. А сейчас у него в мыслях лишь одно: скорей! скорей!

Наконец назначен день отплытия — 10 января. Вместе с парторгом Григорьевым Берзин провел собрание. Разъяснил, что предстоит в пути. И всем задал один и тот же вопрос:

— Не хотите ли вернуться в Москву? Еще не поздно.

Желающих не нашлось. Остаток дня было решено посвятить Владивостоку.

Много памятников в городе. Сколько имен расстрелянных, утопленных, сожженных в паровозных топках борцов великой революции хранят они!

На вокзальной площади Эдуард остановился у каменного пьедестала, на котором возвышалась отлитая из металла фигура Ильича. Лишь восемь лет прошло с того дня, как Берзин видел его живого. Видел в последний раз…

Еще раз прочитал вырубленные на постаменте памятника знакомые слова: «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский». Долго стоял здесь, возле памятника, Берзин.

На морском кладбище, открытом соленым ветрам, где каждый камень говорит о вечном покое, внимание Берзина привлек обелиск из белого мрамора. Вверху — пятиконечная звезда. Ниже, в углу, — дата: 1929. Еще ниже — надпись: «От трудящихся города бойцам Особой Краснознаменной Дальневосточной Армии, героям Мишань-фу».

«Это связано с Блюхером! — подумал Берзин. — Далеко он пошел после Перекопа и Юшуня, где мы виделись в предпоследний раз. У него были Волочаевка, Джалайнор, Мишань-фу и, наверное, будут новые боевые вехи. Граница опять неспокойна. А вот я стал с тех пор тыловой крысой. Умру, и не вспомнят, что был такой солдат Берзин. Блюхер, правда, еще не забыл меня и даже по фронтовому обычаю взаимопомощи подбросил на Колыму тысячу демобилизованных ребят».

Когда в Хабаровске Берзин забежал к Блюхеру на Серышевскую повидаться, он первым делом поздравил командарма:

— Хорошо выглядишь, Василий! Черногривый и усы, как у молодого. Бравый усач-гренадер. Годы тебя не берут.

— Это, Борода, оттого, что я приговорен к смерти. Умереть могу только по приговору, не иначе. А приговор некому исполнять. Вроде как заколдован.

— Шутишь?

— Нет, не шучу. Недавно извлек из архивов документик. Храню у себя. Еще в двадцатом приговорил меня Врангель к смертной казни через повешение, как унтер-офицера царской армии. За измену родине. Неизвестно только — какой. И непонятно, почему так поздно приговорил. Все чин по чину оформлено, с подписями и печатями. Исполнить лишь не смогли.

Даже и не подозревал Эдуард, что и он приговорен к смерти, и приговорен дважды. Сначала английской разведкой. Потом белыми. В архивах белых армий пылятся пожелтевшие бумаги, и на одной из них витиеватым шрифтом напечатано: