Читаем Хороши в постели полностью

Кружевные пояса с подвязками. О, это больно. Я вспомнила, как на мой день рождения и на День святого Валентина Брюс появлялся с коробками, полными нижнего белья больших размеров. Я отказывалась его надевать. Говорила, что стесняюсь. По правде сказать, эта дрянь заставляла меня чувствовать себя глупо. Если женщины обычного размера стыдятся своих задниц и животов, как я могла чувствовать себя комфортно в коротенькой сорочке и стрингах, которые он как-то умудрился раздобыть? Это как плохая шутка, подстава, шоу «Скрытая камера», где, как только я покажу, что мне хватило глупости или наивности подумать, что я неплохо в таком смотрюсь, из шкафа выскочит оператор с камерой и вспыхнут яркие огни. Как Брюс ни пытался меня успокоить, говоря, что не купил бы это белье, если бы не хотел меня в нем видеть, я просто не смогла себя заставить даже попробовать.

Я захлопнула журнал, расплатилась за покупки, сунула все в карман и поплелась домой. Пусть я знала, что декабрьскую статью он написал, наверное, за месяц до того, как получил (если вообще получил) мое письмо, прочитанное все равно походило на хлесткую пощечину.

Поскольку у меня в планах не было никаких вечеринок и никаких поцелуев под омелой, я вызвалась работать в канун Нового года. Я вышла с работы в половине двенадцатого, вернулась домой, надела на Нифкина маленькую флисовую толстовку, которую он презирал (уверена, он считал, что выглядит в ней глупо, и в глубине души я была с ним согласна), и упаковала себя в зимнее пальто.

Сунув бутылку совершенно безалкогольного виноградного сока в карман, я с Нифкиным спустилась к Пенн-Лендинг. Мы сидели на пирсе, наблюдая за фейерверками, пьяными подростками и жителями Южной Филадельфии, которые кричали, обнимались и целовались вокруг нас. Наступил одна тысяча девятьсот девяносто девятый год.

Вернувшись домой, я вытащила большую картонную коробку и сделала то, что, вероятно, должна была сделать давным-давно. Я упаковала все вещи, которые остались от Брюса или напоминали о нем. Туда отправилась наполовину сгоревшая свеча-глобус, которую мы зажгли вместе в Вермонте и в мерцающем свете которой занимались любовью. Туда вошли все письма, которые он мне прислал, каждое аккуратно сложенное в конверт. Туда же отправилось все нижнее белье, которое он мне купил и которое я никогда не надевала, вибратор, съедобные масла для тела и розовые меховые наручники – все то, что вообще не следовало держать в доме, учитывая, что скоро там появится ребенок. В коробку полетело ожерелье из стеклянных бусин ручной работы, которое мать Брюса подарила мне на последний день рождения, и кожаная сумочка с предыдущего. После некоторых раздумий я решила оставить переносной телефон, который уже не связывала с Брюсом… он же, в конце концов, не звонил. И компакт-диски Ани Дифранко и Мэри Чапин Карпентер, Лиз Фейр и Сьюзан Вернер. Это была моя музыка, а не его.

Я упаковала все, заклеила коробку скотчем и отнесла в подвал, прикидывая, что из этих вещей смогу продать, если понадобится. Но пока до этого не дошло, пусть не мозолят мне глаза. Может, этого и хватит.

Затем я вернулась наверх и открыла новый дневник: красивую тетрадь в бумажной обложке с мраморным рисунком и плотными разлинованными страницами.

«1999, – написала я. Нифкин вскочил на подлокотник дивана рядом со мной, посматривая на слова с одобрением. – Моему малышу, которого я уже очень люблю».

* * *

Большую часть января шел дождь, а в феврале почти постоянно валил снег, превращая все в белое минут на десять, пока выхлопы городских автобусов и люди, харкавшие соплями на улице, снова все не возвращали к серому. Я старалась не смотреть на красные сердечки из фольги в витринах аптек. Я пыталась избегать красно-розового выпуска «Мокси» ко Дню святого Валентина, для которого Брюс, как сообщалось на обложке, написал статью под названием «Заставь его кричать: десять новых сексуальных трюков для эротической авантюристки».

Одним злополучным днем я таки открыла эту колонку, стоя в очереди круглосуточного магазина, и мои глаза изнасиловала фотография Брюса во всю страницу: он, в шелковых трусах-боксерах оттенка алой помады и с выражением крайнего блаженства, валялся на кровати с женщиной, которая, я искренне надеялась, была моделью «Мокси», а не таинственной Э. Я сунула журнал обратно на стойку, как будто обожглась, и после индивидуальных консультаций с Самантой («Кэнни, просто отпусти и забудь!») и виртуальных дебатов по электронной почте с Макси («Могу заказать его убийство, если хочешь») решила, что проще игнорировать. И радоваться, что февраль – короткий месяц.

Время шло. Я приобрела новый и весьма любопытный набор растяжек и начала жаждать импортного сыра «Стилтон», который продавали по шестнадцать долларов за полкило. Пару раз даже была близка к тому, чтобы сунуть ломоть в карман пальто и выскользнуть из магазина. Но, пожалуй, будет слишком неловко объяснять причину такой страшной тяги к сыру тому, кто придет внести за меня залог после неизбежного ареста.