– Ладно, – смирилась она, протянула руку и погладила меня по щеке кончиками пальцев. – Я тобой горжусь.

Я хотела спросить почему. Что я сделала такого, чем можно гордиться? Залет дочери от парня, который не хочет иметь с ней ничего общего, – так себе тема на похвастаться перед друзьями из книжного клуба или отправить в Еженедельник выпускников Принстона. Быть матерью-одиночкой, возможно, уже не так страшно среди кинозвезд, но, судя по тому, что я наблюдала у своих разведенных коллег, для обычной женщины – это сплошная морока. И, конечно, тоже не основание для праздника или гордости.

Но я не спросила. Просто завела машину и поехала и махала маме в ответ, пока она не скрылась из виду.

В Филадельфии все выглядело по-другому. Или, может, это было просто потому, что теперь я видела все по-другому. По пути наверх я заметила, что мусорный бак перед квартирой на втором этаже полон пивных банок, а из-за двери доносится пронзительный закадровый смех. На улице сработала сигнализация автомобиля, где-то поблизости разбилось стекло. Обычный фоновый шум, который я почти не замечала большую часть времени, но должна была начать замечать сейчас… когда на мои плечи легла ответственность за другое существо.

Моя квартира на третьем этаже за пять дней моего отсутствия покрылась тонким слоем пыли, и в ней стоял затхлый запах. «Здесь негде растить ребенка», – думала я, открывая окна, зажигая свечу с ароматом ванили и отыскивая щетку для уборки.

Я поставила Нифкину свежий корм и воду. Подмела полы. Разобрала белье, чтобы постирать на следующий день, и посудомоечную машину, убрала еду в морозилку, сполоснула и повесила сушиться купальник. На середине составления списка покупок, где-то между цельным обезжиренным молоком и свежими яблоками я вдруг поняла, что даже не проверила голосовую почту, вдруг кто-нибудь звонил… вернее, вдруг мне звонил Брюс. Шансы минимальные, но я вспомнила про презумпцию невиновности. Имеет же он на нее право?

И когда выяснилось, что он не звонил, меня охватила грусть, но не та острая, нервная, тревожно-болезненная печаль, не всепоглощающая уверенность, что я умру, если он не будет меня любить, которую почувствовала той ночью в Нью-Йорке с Макси.

– Он меня любил, – осторожно сообщила я подметенной комнате. – Он меня любил, но больше не любит. И это не конец света.

Нифкин поднял мордочку, внимательно посмотрел на меня со своего места на диване и снова угнездился спать. Я вернулась к списку покупок.

Яйца, записала я. Шпинат. Сливы.

12

– Ты – чего?!

Я склонилась над латте без кофеина на обезжиренном молоке и поджаренным бейглом.

– Беременна. Жду ребенка. В интересном положении. Залетела. Булочка с начинкой.

– Хорошо-хорошо, я поняла. – Саманта уставилась на меня: полные губы приоткрыты, в широко распахнутых карих глаза ни намека на сон, хотя на часах еще только семь тридцать утра. – Как?

– Как обычно, – ответила я беспечно.

Мы сидели в кофейне по соседству, которая после шести вечера превращалась в бар. Бизнесмены штудировали «Икзэминер», измученные мамочки с колясками глотали живительный кофе. Хорошее место, чистое и светлое. Не для сцен.

– С Брюсом?

– Ладно, может быть, не совсем обычно. Сразу после смерти его отца…

Саманта душераздирающе вздохнула:

– Господи, Кэнни… что я тебе говорила о сексе с сиротками?

– Помню, – пожала я плечами. – Просто так получилось.

Она позволила себе еще раз вздохнуть, потом потянулась к ежедневнику – вся такая деловая, хотя на ней были простые черные легинсы и футболка.

– Ладно, – произнесла она. – Ты уже звонила в клинику?

– Вообще-то нет, – ответила я. – Я собираюсь оставить ребенка.

Ее глаза стали еще больше.

– Что? Как? Почему?

– А почему нет? Мне двадцать восемь, у меня достаточно денег…

Саманта покачала головой:

– Ты загубишь собственную жизнь.

– Да, жизнь изменится…

– Нет. Ты меня не услышала. Ты ее загубишь.

Я опустила чашку на стол.

– В смысле?

– Кэнни. – Сэм уставилась на меня с мольбой в глазах. – Мать-одиночка… В смысле, что и без того сложно встретить нормального мужчину… Ты понимаешь, как это повлияет на твою социальную жизнь?

По правде говоря, я не придавала этому особого значения. Поняв, что потеряла Брюса окончательно, я даже не начинала думать о том, может ли появиться кто-то вместо него.

– Но не только социальная, – продолжала Саманта. – Вся твоя жизнь. Ты понимаешь, как все изменится?

– Конечно.

– Больше никаких отпусков, – начала Саманта.

– Да ладно тебе! Берут же люди с собой детей!

– И тебе хватит на это денег? Если ты вообще будешь и дальше работать…

– Да. Частичная занятость. По крайней мере, поначалу.

– Значит, доход снизится, а на няню все равно придется раскошелиться, пока ты сидишь на работе. Все это очень серьезно отразится на качестве твоей жизни, Кэнни. Очень серьезно.