Читаем Катюша полностью

Селиванов сидел и безрадостно размышлял о том, что надо бы сменить профессию, потому как нынешняя его работа вот уже лет пять, как перестала приносить не только материальное, но и моральное удовлетворение. Какой смысл изо дня в день выпалывать мелкую сошку, в то время как настоящая сволочь разъезжает в лимузинах и даже взгляд не бросит на тебя через тонированное стекло: а кто это там такой грозный, в майорских звездах и с пистолетом Макарова в руке? Батюшки, как страшно! Да это эк майор Селиванов! Все, блин, пора завязывать и становиться на путь окончательного исправления...

Селиванов с ненавистью раздавил папиросу в переполненной пепельнице. “Ну ладно, — сказал он себе, — ну хорошо. Ну, уволишься ты из милиции, и кем ты станешь? Дворником? Сторожем в детском садике? Что ты умеешь-то, товарищ майор? Ни черта ты, товарищ майор, не умеешь, и посему думать тебе надлежит не о том, как изменить судьбы мира, а о том, куда подевался гражданин Прудников. А судьбы мира как-нибудь решатся без тебя. И потом, как известно, капля камень точит.

Но до чего же надоело этой самой капле изо дня в день долбить неподатливый гранит! Капля, между прочим, тоже человек. Попробуйте-ка сами — каждый день башкой о камень!”

Дожалеть себя до конца майор не успел. На столе пронзительно и мерзко задребезжал телефон. Этот реликт, изготовленный из пожелтевшей белой пластмассы, был ровесником селивановского стула. Трубка у него была красная, а дырчатые крышечки, прикрывавшие микрофон и наушник, опять же, белые. В общем, телефон вполне вписывался в убогую обстановку селивановского кабинета и за долгие годы стал ее неотъемлемой частью. Снимая трубку с рычагов, майор вдруг живо представил себе, как в его кабинет, теснясь и толкаясь в дверях, втискивается толпа генералов и полковников в парадной форме и при всех регалиях. Сверкая шитьем и бряцая орденами, вся эта братия принимается развешивать юбилейные медали за долгую и безупречную службу в МВД на предметы обстановки: стол, стул, телефонный аппарат, пишущую машинку “Москва”, двустворчатый шкаф, сейф... Впрочем, сейф, пожалуй, служил еще в НКВД, а то и в царской охранке. Так что с его награждением, товарищи, придется пока повременить — до выяснения...

Майор хмыкнул, и сказал в трубку:

— Селиванов слушает.

— Ты чего хрюкаешь, Селиванов? — спросила трубка голосом Гусева.

— Это не я, — сказал Селиванов. — Это свинья хрюкает.

— Какая свинья? — не понял Гусев.

— Да притащили мне, понимаешь, вещдок по одному делу. Не знаю вот теперь, что с этой скотиной делать. Она, по-моему, голодная. У вас там парочки каких-нибудь неопознанных не завалялось? А то как бы она за меня не принялась...

— Эх ты, — сказал ему серьезный Гусев, — а еще майор. Народ в тебя верит, а ты в служебном кабинете откармливаешь подозрительных свиней полуфабрикатами из нашего морга.

— Да какие там после вас полуфабрикаты, — протянул Селиванов.

— Это точно, — бодро подтвердил Гусев, — после нас не остается. Я так понимаю, что заключение экспертизы по квартире этого Прудникова тебе не нужно.

— То есть как это — не нужно? Очень даже нужно, а то я тут с ума схожу от беспокойства: куда же это наш гражданин Прудников подевался?

— Оно и видно. В общем, так: заключение я тебе послал с курьером, так что вскорости ты его получишь...

— Примерно так через недельку... — пробормотал Селиванов.

— Что ты там бубнишь? Ты будешь ждать курьера или тебе зачитать основные выводы?

— Зачитать, — сказал Селиванов. — А еще лучше пересказать своими словами, и по возможности ясным русским языком.

— Авек плезир, — не стал возражать Гусев. — Значит, так: кровь на полу квартиры на лестничной площадке той же группы, что кровь Прудникова. Мы навели справки в поликлинике, так что можешь не сомневаться. Скорее всего, это его кровь. Пальчики на бутылке и на одном из стаканов также принадлежат Прудникову. Конечно, образца его отпечатков у нас нет, но они по всей квартире, снаружи и внутри, так что сомнений на этот счет быть, по-моему, не может. А вот второй стакан будет поинтереснее. На нем тоже сохранились превосходные отпечатки. Мы, как всегда, проверили по картотеке...

— Ну, и?.. — спросил Селиванов без особой надежды.

— А ты угадай, — предложил Гусев.

— Да пошел ты... — вяло сказал Селиванов. — Говори по-человечески: виноват, мол, обгадились, не знаем, чьи пальчики. Я эк не в обиде, привык. Впервой нам, что ли? Вот введут поголовную принудительную дактилоскопию, тогда, может, и будет от вас, дармоедов, какой-нибудь толк.

— Ты все сказал? — спросил Гусев. — Если нет, то продолжай, не стесняйся.

— Да нет, пожалуй, — вздохнул майор. — Я уже иссяк.

— Тогда могу сообщить, — сказал Гусев ядовитым тоном, — что в гостях у твоего Прудникова накануне побывал некто Валерий Панин по кличке Студент.

— Ах ты, мой славный, — сказал Гусеву Селиванов. — Ух ты, мой ласковый! За мной должок. Ай лау ю, как говорится.

— Чего? — переспросил, не понявший последней фразы, Гусев.

— Я вам должен, — перевел Селиванов.

— Ясное дело, должен, — не стал возражать Гусев. — Что бы ты без меня делал?