Читаем Кассия полностью

…Мануил проснулся и, с трудом разлепив гноившиеся глаза, вдруг окончательно понял, что надежды нет и он скоро умрет. Это было ужасно. Несмотря на то, что через два года ему должно было исполниться шестьдесят, он не хотел умирать. Он вспоминал свою жизнь, почти целиком прошедшую на службе при императорском дворе, за исключением нескольких лет, проведенных у арабов, и сознавал, что, в сущности, всегда жил в свое удовольствие, почти ни в чем себе не отказывая. Это было далеко от тех добродетелей, о которых писали святые отцы или рассказывали жития подвижников, и, казалось бы, доместика схол уже давно должен был постигнуть Божий гнев, однако ему всю жизнь везло. Он не погиб в сражении при Версиникии и был всего лишь легко ранен под Месемврией; его продвижение на службе при дворе было плавным и неуклонным, а после того как его племянница стала супругой императора, чины следовали за чинами и повышения за повышениями… Правда, Мануил допустил грубую оплошность, проявив снисходительность к Фоме во время мятежа, но это было следствием не неприязни к законному василевсу – о, нет! – а боязни перед разорением и бедствиями, грозившими Анатолийской феме, если бы стратиг не проявил в отношении бунтовщиков известной гибкости… Мануилу везло даже тогда, когда он оказался в опале – правда, навлекший ее поступок он считал как раз одним из самых благочестивых в своей жизни. Во-первых, он всегда восхищался первой женой Михаила, увещевал царственную племянницу брать пример со свекрови и даже – как не признаться в этом самому себе теперь, на краю могилы? – был тайно влюблен в императрицу, хотя ни разу не допустил себя до какого-либо намека на это перед ней. Именно поэтому немедленное вступление овдовевшего императора в новый брак не только покоробило стратига, но стало для него почти личным оскорблением: василевс владел в лице Феклы таким огромным сокровищем – и настолько мало ценил его! Во-вторых, хотя Мануил был далеко не так благочестив, как Флорина, женитьба Михаила на монахине всё-таки очень возмутила его. Но и очутившись у арабов, Мануил остался на волне своего везения: до того самого дня, когда синкелл встретился с ним в Багдаде и сообщил о желании Феофила вновь видеть его на родине, бывший стратиг Анатолика жил в почете у халифа и ни в чем не нуждался. Когда же он вернулся в Константинополь, его служба при дворе продолжалась так, будто он никогда и не был в изгнании… Да, ему всегда везло, но он не задумывался об этом, и только сейчас, когда полученная под Дазимоном рана готова была свести его в могилу, он осознал, насколько Бог был милостив к нему и насколько он был внутренне нищ и совершенно не имел, чем воздать за все эти милости: ни добродетелей, ни дел милосердия, ни молитвенной ревности… Даже самое легкое для исполнения – церковные посты – Мануил нередко нарушал, а уж чтобы соблюдать их по уставу, об этом и вовсе речь никогда не шла, хотя здоровье позволяло ему… И вот, здоровье кончилось, как и всё остальное, жизнь покидала тело, скоро доместик неминуемо должен был предстать на суд Божий – и как же ему страшно было теперь!

Мануил застонал, и к нему тут же склонилась жена. Она целыми днями сидела у его постели и стала похожей на тень. «Бедная! – с сокрушенным раскаянияем подумал патрикий. – По-прежнему меня любит, а ведь не за что, не за что, Господи!..» Он со стыдом вспоминал, как частенько обнимал в полутемных коридорах хорошеньких горничных, а иной раз и зазывал их на часок в тот или иной укромный угол особняка; как в Багдаде завел себе «гарем» – халиф подарил ему трех красивых невольниц, и доместик не отказывался от их услуг; как по возвращении на родину почти до самого последнего времени не упускал возможности походя ущипнуть миловидную служанку…

– Очнулся, слава Богу! А я уже хотела отослать этого монаха, – супруга доместика повернулась к стоявшему у двери слуге. – Позови его скорей!

– Какого монаха? – прохрипел доместик.

– Иеромонах тут пришел к тебе, родной! Из студитов, говорит, что мог бы помочь тебе, но только если ты придешь в себя…

«Исповедовать, что ли, хочет? – подумал Мануил. – Впрочем, и впрямь пора… Вот-вот подохну… Из студитов?!.. Но что это…»

Додумать он не успел, потому что жена поднялась со словами:

– Сюда, отче, прошу! Он пришел в себя.

Мануил с трудом повернул голову и увидел перед собой худого монаха среднего роста, темноволосого, с бледным лицом, немного сутулого. По-видимому, ему было уже за сорок – виски и бороду тронула седина. В больших светло-карих глазах читалось сочувствие.

– Здравствуй, господин Мануил, – негромко сказал он. – Меня зовут Николай. Твоя сестра, госпожа Ирина, попросила меня навестить тебя.

– Здравствуй, отче, – прошептал доместик. – Так это ты… это ты… был с игуменом Феодором?

– Да, господин.