Читаем Кассия полностью

Арабы разрушили стены взятого города, и тут до халифа дошли слухи, будто император хочет не то сам идти против него, не то послать войско под командованием Феофоба. Мутасим решил двинуться навстречу и, отправив часть войска с добычей в обратный путь, сделал со своими отрядами дневной переход по большой Царской дороге, но, никого не обнаружив, возвратился к Аморию и пошел догонять отряды, ведшие пленных. Арабы двигались по довольно пустынной и бесплодной местности, и примерно через сорок миль пленные, которым почти не давали пить – воду агаряне берегли для себя, – стали отказываться идти дальше; арабы безжалостно рубили им головы. Люди и кони падали от жажды. Во время одной из стоянок несколько ромеев, убив стороживших их воинов, сбежали. Мутасим, нагнав этот обоз и привезя с собой запасы воды, узнал о бегстве пленных и жестоко расправился с остальными: группу более знатных оставили в живых, а прочих, около шести тысяч человек, завели на гору и обезглавили, сбросив тела по склону в долину.

Поруганное ромейское посольство проследовало до Дорилея в мрачном молчании, лишь изредка перекидываясь словами. На подъезде к городу послы, наконец, заговорили и стали обсуждать, кто будет докладывать императору о случившемся.; Никому не улыбалась перспектива столь тяжелого разговора, и тогда Фотий, молча слушавший препирательства, вдруг сказал:

– Если никто из вас не хочет, господа, я мог бы взять это на себя, с вашего позволения.

Все уставились на него так, будто он свалился с луны, а потом Василий и двое старших послов хором сказали:

– Вот еще! – и тут же сговорились между собой, что сделают государю доклад все вместе, взяв на себя каждый определенную часть.

Фотий чуть заметно улыбнулся и больше не проронил ни слова, пока они не прибыли во дворец василевса.

Император выслушал доклад послов молча и внешне спокойно, только был ужасно бледен и время от времени стискивал кулаки. Феофоб то и дело вполголоса ругался по-арабски, а остальные слушатели не могли сдержать горестных восклицаний. Посовещавшись с архонтами, Феофил решил послать к халифу новое посольство, почти в том же составе, предложив богатый выкуп за пленных. Фотий, хотя послы не хотели его брать, заявил, ко всеобщему удивлению, что не прочь еще раз побывать в стане агарян.

– Нет, – сказал император, узнав об этом, – с него довольно, пусть пока остается тут.

Вновь потянулись томительные дни ожидания. Феофил почти ничего не мог делать, едва мог читать и засыпал с трудом. В снах он то сражался с арабами, то бежал от них, и казалось, что его вот-вот убьют, но он оставался жив и просыпался в поту. Днем он много ездил верхом по окрестностям Дорилея, чтобы хоть отчасти растрясти горькие мысли. От волнения его мучил внутренний жар, почти постоянно хотелось пить. Как-то раз прогулка верхом затянулась дольше обычного, взятая с собой вода кончилась, а до реки было довольно далеко, и вокруг простирались одни поля. Тогда император приказал зачерпнуть из попавшегося на пути озерца, больше походившего на лужу. Его спутники с сомнением посмотрели на мутноватую воду, но ослушаться не решились, тем более, что василевс был не в духе. Однако, поднося ему чашу с водой, кандидат всё-таки осмелился заметить:

– Вода не очень-то чистая, государь… Вдруг там какие-нибудь… э… гады плавают!

– Да хоть сам дьявол! – раздраженно ответил Феофил, несколькими глотками осушил чашу, вытер усы и подумал: «Я и сам сейчас… не лучше какого-нибудь гада… пресмыкаюсь перед этими варварами… Ну вот, гаду гадово, всё верно…»

Он был почти в отчаянии, хотя внешне этого нельзя было заметить. Только Феофоб заподозрил неладное и очень не хотел покидать Дорилей, но Феофил отправил его в Синоп вместе с персидскими турмами, приказав ждать там дальнейших распоряжений.

Молиться император тоже мог с трудом и сократил свое обычное правило до минимума. «Как буря сквозь пустыню проходит, от пустыни исходящая от земли, страшное видение и жестокое открылось мне…» – вертелось в голове. Хотелось домой. А больше всего хотелось видеть Феодору. Года полтора назад это, вероятно, показалось бы ему странным. Но теперь уже не казалось.