Читаем Кассия полностью

– Да, меня считают «великим софистом», – чуть заметная улыбка пробежала по губам синкелла, – но всё же в данном случае говорить о софистике было бы неверно. Грешить, думая, что потом все грехи обернутся чем-то благим, – не то же, что пытаться извлечь уроки из совершенных грехов, вместо того чтобы бессмысленно рвать на себе волосы и заниматься бесполезным самоедством. Скажу больше: последнее – неложный признак того, что человек вообще не понимает, зачем нужно благочестие и почему не следует грешить. Благочестие, как и всё прочее в жизни, имеет смысл, когда ты знаешь, зачем его хранишь, иначе оно может превратиться в безделицу, которую держат в доме лишь для украшения или вообще не зная, для чего. Не говоря о том, что не всё, имеющее вид благочестия, на самом деле им является.

– Да, это правда!.. Иногда мне кажется, что я только теперь стала по-настоящему понимать, насколько я далека от какого бы то ни было благочестия!

– Человек согрешивший и увидевший, что его благочестие не было благочестием, лучше человека не согрешившего, но уверенного, что он благочестив. Между тем, большинство людей, не впадающих в заметные грехи, до смерти могут прожить, полагая, что, даже если они и не праведники, то всё-таки не очень плохи, «не как вот этот мытарь».

– Да, но… были же люди, которые познали себя и смирились пред Богом без впадения в эти «сатанинские глубины»!

– Они сталкивались с сатаной не через страсти, а напрямую. Как, скажем, Антоний Великий. Это не всем под силу перенести. Быть может, в нашем поколении – почти никому. Ведь египетские старцы говорили, что те, кто придут после них, сделают уже вполовину меньше, а то и вовсе ничего, и спасутся лишь терпением скорбей. А скорби от нападения страстей не менее жестоки, чем от внешних бедствий и от людей.

– Отец Феодор, Студийский игумен… однажды сказал мне, что труднее всего, гораздо труднее, чем плотскую страсть, преодолеть душевное пристрастие… желание душевной близости с другим человеком, сродных тебе взглядов, устремлений, вкусов – с тем, кто может тебя понять… Я плохая монахиня даже не потому, что уступаю страстям, а потому, что не выношу одиночества, – она грустно улыбнулась. – Ты говоришь: мы с государем ощутили наше внутреннее сродство, можем «рождать в прекрасном», и в этом счастье. Да, это так. Но это значит, что та «половина», с которой я связана, – всё же человек, не Бог! А ведь монах это тот, кто живет сам с собой и с Богом. Любящий Бога предстоит пред Ним и не думает ни о ком другом… Мне кажется, что я никогда не дойду до такого состояния и даже не приближусь к нему!

– Неужели почтеннейшая мать никогда не читала, что писали о дружбе святые, и притом величайшие из святых? По-твоему, они все не достигли монашеского совершенства?

– В их дружбе не было греховного пристрастия… Или, по крайней мере, они боролись с ним.

– Нам ничто не мешает делать то же самое. Но отделение зерен от плевел – дело небыстрое, требует осторожности и чаще всего продолжается до самой смерти. Думаю, здесь можно вспомнить одно выражение Тривеличайшего Гермеса: «Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого осторожно и с большим искусством». Искусство возникает лишь с опытностью, а к опытности никто не приходит по гладкой дороге. Понятно, что тебе под предлогом борьбы с грехом хочется отмести всё и, так сказать, вздохнуть свободно. Только это невозможно, госпожа Кассия. Уверенность в своей самодостаточности весьма опасна. Лучше не совсем чистая от пристрастия дружба, чем чистая гордость.

Кассия некоторое время молча раздумывала, а Иоанн принялся за оливки, искоса наблюдая за игуменьей.

– Ты прав, – проговорила она, наконец, – но только слишком велик соблазн решить, что раз мы такие слабые и неспособны к полному отречению, то можно позволить себе одно послабление, другое… Конечно, у святых тоже были друзья, но они при этом больше всего любили одиночество, молитву, как Григорий Богослов, например… и другие… А я… В юности мне хотелось общения со сродным мне человеком… Страсть вспыхнула во многом из-за этого. Потом… поскольку это было невозможно, я стала сама воспитывать сестер, чтобы можно было общаться с ними… И с господином Львом я всё время переписываюсь… Без этого бывает тоскливо… Значит, вместо любви к Богу – любовь к общению с людьми… неважно, много их или это один человек… Понятно, почему подвижники могли жить десятилетиями в пустынях, не видя никого, даже зверей! Если б я любила Бога, разве было бы мне тоскливо с Ним, даже когда вокруг никого?.. И я мнила, что из любви к Богу готова отказаться от всего!.. А теперь… государь был недалек от истины, когда сказал, что я до сих пор… люблю его больше, чем Бога!