Читаем Кассия полностью

– Значит, ты плывешь в Город за славой, Мефодий… Но если ты так любишь славу, почему бы тебе вместо преходящей славы не обогатиться лучше пребывающей?

– Что ты имеешь в виду, владыка? – удивленно спросил юноша.

– Взгляни! – архиепископ протянул руку к берегу. – Вот сейчас мы видим перед собой одно, а спустя четверть часа уже совсем другое. Так и та слава, к которой ты стремишься: в любой момент она может столь же быстро смениться бедствиями и бесславием… Ты читал исторические повествования и сам можешь вспомнить много примеров тому. И я скажу тебе, что сейчас вижу перед тобой два пути, ты волен выбрать любой: или придворные должности и чины, которые могут вознести тебя высоко, но только Бог знает, сможешь ли ты их удержать так долго, как захочется… Или раздать все твои деньги бедным, взять крест Христов и последовать по стопам Спасителя.

Молодой человек вздрогнул, взглянул на архиепископа и поразился, какое у того вдруг стало светлое лицо. Евфимий чуть улыбнулся.

– Ты подумал сейчас, что это принесет тебе лишь небесную славу после этой жизни, но вспомни, что сказано в Евангелии: оставив всё ради Христа, ты и здесь получишь это сторицей, и там унаследуешь жизнь вечную. Говорю тебе, Мефодий: если ты сейчас послушаешься моих слов и сделаешь сам себя нищим и бесславным, то некогда воссядешь с сильными народа и унаследуешь престол славы!

Мефодий послушался архиепископа и вместо Константинополя отправился в Вифинию, чтобы поступить в монастырь, указанный ему Евфимием… И вот, его наставник умирает, иссеченный бичами, а сам он уже десять лет сидит в этой дыре, похороненный заживо… Это и есть тот самый «престол славы»?!.. Игумена охватило отчаяние. Найдись у него сила, он бы, наверное, стал бить кулаками в дверь и громко проклинать мучителей Евфимия и даже самого императора – «и пусть бы меня казнили!» – но теперь он только вцепился зубами в рукав собственного хитона и затрясся от беззвучных рыданий.

Он не помнил, когда уснул. Его растолкал Ксенофонт: оказалось, был уже обеденный час следующего дня, и им принесли еду. Стражник сообщил, что Евфимий жив, но очень плох и долго не протянет. Отвести игумена на свидание с архиепископом страж решительно отказался, но согласился передать умиравшему Дары для причастия. Приближалось Рождество Христово, и никогда еще Мефодий не встречал его в таком мрачном расположении духа. Всю неделю до праздника архиепископ пролежал в келье, страдая от ран, не в силах даже ничего съесть. Келейник смог ему скормить только спелую грушу и часто поил водой – Евфимия мучила сильная жажда, а раны от бичей воспалились и гноились. Он умер на рассвете вторника, на следующий день после Рождества. Отпевать «еретика» было некому, кроме Мефодия, и, после некоторых препирательств с настоятелем монастыря, на другой день тело почившего принесли и положили на рогоже перед дверью темницы. Игумен вместе с Ксенофонтом и келейником Евфимия пропели положенные псалмы, стихиры и молитвы. Тело, всё так же на рогоже, положили в нарфике монастырского храма, а на следующий день, после приезда нескольких родственников покойного, поместили в простой деревянный гроб и похоронили почти без свидетелей.

Племянник и духовный сын Евфимия, спафарий, человек богатый и со связями, поднял в монастыре немалый шум, когда узнал, в каких условиях содержатся здесь узники, и даже заявил игумену, что «плевать хотел на этого логофета и на подлеца Феоктиста» и пожалуется самому императору – тем более, что Феофил, как стало известно, был недоволен тем, как его посланцы обошлись с Сардским владыкой, и даже во всеуслышание назвал Феоктиста и Арсавира «безмозглыми тупицами». Перепуганный игумен обещал исправить положение и действительно перевел Мефодия с Ксенофонтом в другое помещение, хотя тоже подвальное, но с окошком под потолком и более просторное: здесь хранили вино, и подвал освободили ради узников. Спафарий пожертвовал заключенным новую одежду и, по просьбе игумена, принес ему письменные принадлежности и хорошего пергамента, на прощанье сказав, что время от времени будет наведываться на остров и проверять, как содержатся узники. Ксенофонт величал его «благодетелем и спасителем», Мефодий благодарил более сдержанно, но в глазах его тоже сверкали слезы.

– Да, отче, – с горечью сказал спафарий, – вот так и гибнут лучшие люди! Забили, зарыли… и забыли…

– Нет, господин, не забыли, – сказал Мефодий. – Я напишу про владыку! Обещаю!