«Время терпит»? Да, но… если б не эта тоска! Если б не боль, шевелившаяся в ее сердце, когда она, проходя по Средней улице, видела сверкающий купол Золотого триклина… Ей хотелось поскорей убежать отсюда прежде всего именно поэтому – чтобы не видеть, чтобы меньше было поводов вспоминать. Но… на самом деле она обманывала себя: то, что жило в ее сердце, осталось бы с ней, убеги она хоть до крайних пределов Империи… Изживать страсть надо было изнутри. «А ведь если я уйду в какой-нибудь монастырь вроде этого на Принкипо, то там будет только еще больше пищи для этой страсти и тоски! Если я буду лишена всего того, что могла бы иметь, если б сделала иной выбор, то никогда не перестану вспоминать о нем!.. Нет, Лев прав! И иного выхода нет». Она вздохнула и улыбнулась:

– «Муж, преисполненный козней различных и мудрых советов»! Всё-таки хорошо учиться у философа!

19. Персть земная

В мае у Феофила с Феодорой родился сын. Мальчика окрестили Константином, крестным отцом, как и у Марии, стал Сергие-Вакхов игумен. После рождения наследника престола во дворце как будто бы воцарились покой и всеобщее довольство. Михаил заботился о восстановлении разоренных мятежом областей Империи, по обыкновению был несколько театрален и насмешлив. Феодора занималась детьми, которые теперь поглощали почти всё ее время и внимание, и Феофилу это нравилось – можно было не беспокоиться, что жене скучно. Феодоре нравилось возиться с малышами, и, по молчаливому согласию с императрицей-матерью, она почти целиком взяла на себя и воспитание маленькой Елены. Разница в возрасте между сестрой Феофила и его дочерью составляла всего четыре года, и юная августа вскоре стала относиться к Елене почти как к собственному ребенку, к великому облегчению Феклы, которая по-прежнему пребывала по отношению к дочери в некоторой растерянности: «Что же с ней делать?..» Молодой император стал изучать с Грамматиком латынь и продолжал углубляться в философию. Фекла на удивление похорошела, так что эпарх даже обмолвился, что августа-мать по красоте скоро не будет уступать своей невестке, но это приписывали тому, что императрица достигла пределов земного счастья – столь прекрасно устроила женитьбу любимого сына и дождалась от него внуков…

Разговоры по поводу того, что Фекла стала много общаться с Иоанном, император пресек с самого начала, обмолвившись несколько раз, что сам «попросил философа заниматься науками с августейшей, чтоб она не скучала». Кувикуларии августы слишком любили свою госпожу, чтобы сплетничать о ней с посторонними, а прочие, если даже что-то заподозрили, в любом случае боялись вызвать гнев императора: при дворе быстро стало известны слова василевса, что любой, кто «вздумает чесать языком» по поводу императрицы и Грамматика, понесет суровое наказание. Игумен часто проводил ночи или в Священном дворце – как думали его монахи, накануне служб в одном из тамошних храмов: после убийства императора Льва был введен новый порядок, и клирики, собиравшиеся утром служить во дворце, оставались там с вечера, – или на Босфоре, где, как считали братия монастыря, ему «лучше думается», ведь он, по слухам, продолжал истолковывать знаменитую Скрижаль!

В этом была доля истины. Однажды Иоанн, придя вечером в покои августы, протянул ей зеленую пластину с выгравированной надписью.

– Взгляни! Искусственный смарагд, я изготовил его по одному интересному египетскому способу.

– Надо же, а блестит, как настоящий! – подойдя к окну, Фекла поворачивала пластинку в последних лучах заходящего солнца. – Красота! А что тут написано?

– Текст Гермесовой Скрижали.

– О! – она подняла пластинку к начинавшему темнеть небу. – Как мелко, тонкая работа! Какой же ты искусник, Иоанн! А читается легко… «Истинно без всякой лжи, достоверно и в высшей степени истинно: то, что внизу, подобно тому, что вверху, да осуществятся чудеса единой вещи…»

Дочитав, она немного помолчала и воскликнула:

– Ведь это – про любовь!

– Не попробуешь ли истолковать? – с улыбкой спросил Грамматик.