Читаем Кассия полностью

Опять всё те же мысли не давали ей покоя. Ну и что – еретик? Ведь гонения всё же прекратились! Быть может, она… сумела бы повлиять на него, убедить? Что, если всё-таки надо было согласиться?.. Нет, это невозможно, не может Бог перечеркнуть Свой собственный зов… Если б Он хотел, чтоб она вышла замуж, Он бы раньше не призвал ее к монашеству. Но… А что было бы, если бы?.. «Почем ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа?..» А вдруг бы он обратился…

«Нет, – говорила она себе, – ты выставляешь эти предлоги, чтобы прикрыть единственную настоящую причину – то, что ты просто хочешь его. Если б Господу было угодно, Он бы устроил этот брак так, чтобы не нужно было отрекаться от прежнего решения, отступать от православия… Если же не устроил, значит…»

Сумела бы убедить? Кем она готова себя возомнить – спасительницей заблудших! А ведь она даже свою душу не сумела как следует уберечь от… блудной страсти!.. «Спасая спасай свою душу!» – говорили отцы, свою прежде всего, а не чужие… Христос – единый Спаситель, Он может и спасти Феофила от ереси, и восстановить православие…

«Ты просто мало веришь в Бога. А должна бы верить, что Он Сам знает, как спасти…»

Но больно, больно и тоскливо. И – да – она хочет быть с ним. Все эти «а что, если» – только отговорки, прикрытие истинной причины всех этих помыслов, сомнений… Страсть – вот единственная причина.

…В то утро Феофил проспал гораздо дольше обычного. Бесцеремонное солнце давно заглядывало в щель между занавесями на окне императорской опочивальни в Магнавре, где новобрачные по обычаю проводили первые три ночи, когда молодой император проснулся, слегка потянулся и некоторое время неподвижно созерцал золотой узор из цветов на красном шелке балдахина, осенявшего ложе. Лежавшая рядом Феодора вздохнула во сне. Феофил приподнялся на локте.

«Ну, вот, – подумал он. – Вот моя жена. Теперь я император… и семейный человек… Счастливый обладатель красивейшей женщины Империи!.. Радости Афродиты…» Или как там вчера пели им после венчания: «Царь нововенчанный, Бог сохранит тебя!.. Досточтимый, добродетельный!.. Сей день радости ромеев, когда сочетался владыка Феофил с Феодорой, счастливейшей августой!..»

Он язвил сам над собой, вновь и вновь пытаясь заглушить то, чего не должен был больше чувствовать. Но душу опять заливала боль, после выбора невесты не отпускавшая его ни на день. Для ромеев, может, это и день радости, а вот для нововенчанного…

«Счастливейшая августа»… Он рассматривал спящую Феодору. Одеяло, укрывавшее молодых супругов, сбилось; юная императрица лежала перед ним полуобнаженная и могла бы вдохновить какого-нибудь нового Апеллеса или Фидия – живая спящая статуя совершенной красоты, точно создана для этих самых «радостей Афродиты»…

«Ты у нас – платоник!» – опять вспомнилось ему. Платоник? Что ж, он был платоником, а теперь ему, видимо, придется стать киником… А может, эпикурейцем? Насладиться красотой, принадлежащей ему по праву… «Да будут двое в плоть едину»… Что же, что это не она… Она! О, если бы рядом сейчас была Кассия!.. Он бы разбудил ее поцелуем… и показал бы ей, как красив вид на утреннее море из окон спальни! А потом…

Воображение услужливо рисовало ему соблазнительные картины. Он больше не был девственником, – и тем сильнее запретное вожделение снедало его. Он даже не попытался бороться и погрузился в страстные мечтания. Феодора пошевелилась. Сейчас она проснется… и что? Что он ей скажет? Он нашел бы, что сказать, если б рядом лежала другая… Но что можно сказать этой женщине, с которой он отныне связан на всю жизнь?.. Что ночью… да, было неплохо, – так сказал бы его бедный друг Константин. Феофил покраснел. Что сказать ей? «Я люблю тебя»? Язык не повернется… «С тобой было… великолепно!» А что – так и сказать, да… И повторить еще раз… Тем более, что торопиться некуда… Он внезапно побледнел. Да, торопиться некуда, вся жизнь впереди… «На дни, и времена, и лета…» Хоть удавись! Константин бы сказал: да что ты, дурак, мучаешься? Такая красавица-жена… и, как оказалось, очень страстная женщина… Мечта юного любовника!

Феофил отвернулся, осторожно слез с роскошного золотого ложа, надел сброшенный вечером прямо на пол прозрачный льняной хитон, а сверху – кинутый тут же на скамью верхний шелковый, пурпурный с голубым узором, препоясался золотым поясом с кистями, подошел к окну и чуть раздвинул занавеси. Утро было прекрасным. Ослепительно-синее море, треугольные паруса рыбачьих лодок и торговых судов…

Он закрыл глаза – и перед ним мгновенно возникла Кассия. Синие глаза… синие, как море… Он встряхнул головой. Нет, даже Константин бы понял, что дело плохо… Пройдет, может?.. А он-то думал, что больнее, чем тогда, когда был убит крестный, ему уже не будет! Но та боль не шла ни в какое сравнение с нынешней.

За что?!!..