Читаем Карантин полностью

А в это время в Париже, в помещении представительства республики Оркистан шла заключительная пресс-конференция по поводу успешного завершения широкомасштабной операции против оборота наркотиков в районе Ущелья Карадаг. Его вела молодая обворожительная супруга личного представителя Вершителя в Европе. За несколько минут до начала пресс-конференции, она просматривала бумаги, пришедшие из Заргара, на основе которых она должна была изложить собравшимся журналистам официальную версию. Которая должна была отражать желание и видение власти. А поскольку власть решила, что герою республики, капитану Насимову лучше считаться погибшим, то в бумагах содержались сведения о героической гибели последнего в перестрелке с бандитами.

Некоторые представители масс-медиа отметили про себя, что всегда подтянутая, собранная красавица пресс-секретарь выглядела и вела себя не совсем обычно. Впрочем, никто этому особого значения не придал. Журналисты отбыли свой номер, получили причитающийся каждому пресс-релиз и покинули представительство, с неохотой и опаской выползая на улицу, которую заливал короткий стремительный ливень, после которого так хорошо и свободно дышится. Даже в загазованном, пыльном и душном Париже. Не все были с зонтами. А парковка была в некотором отдалении от входа в представительство, что дало повод для сожаления о подпорченном пиджаке или туфлях. А поскольку жертвы эти были принесены ради незначительного события, недостойного даже пары строчек самым мелким шрифтом, сожаление даже имело тенденцию перерасти в недовольство.

Тем временем красавица пресс-секретарь сидела на полу в ванной комнате представительства и, зажав рот рукой, беззвучно рыдала за запертой дверью. Может, и не надо бы отмечать этого, но Нелька держалась молодцом до конца. Она с улыбкой завершила пресс-конференцию, неторопливо собрала бумаги и, проводив репортера "Юманите", уходившего последним, нормальным шагом проследовала в ванную комнату, аккуратно заперла дверь и только после этого медленно сползла по сверкающей кафельной стенке на пол, размывая и размазывая тщательный макияж.

* * *

Насимов вдруг почувствовал, как он устал. Физически, но и морально. Полковник Лунев вряд ли сейчас сразу узнал бы в грязном, заросшем оборванце своего лихого, непокорного командира разведроты. Впрочем, Насимов и сам не осознавал, какие перемены произошли в его облике. Сейчас ему казалось, что так он существует очень давно. Целую жизнь. Ту, прошлую свою жизнь, сцены из которой в редкие минуты отдыха вдруг всплывали в его памяти. Они не казались реальными. Это была другая жизнь. А истинная реальность была здесь: в тупой непрекращающейся боли в разорванном пулей и гниющем заживо плече, в хромоте плохо зажившей ноги, в сбитых пальцах и сорванных ногтях, стертых в кровь ногах. В постоянном запахе пороховой гари и сырой крови, стоящей в ноздрях. В беспокойных полуснах-полубодрствованиях, когда боишься пропустить подозрительный шорох или треск сломанной веточки — в постоянном ощущении опасности.

Впрочем, в его нынешнем состоянии Насимов ощущал боль своего израненного тела, не как боль, а как некое неудобство, мешающее в достижении цели. Как беркут находится в постоянной готовности к атаке на свою жертву, что положено ему делать по своей природе, так Насимов ощущал в себе неистребимую потребность в преследовании и уничтожении Азиза. Но, если беркут охотился, чтобы утолить голод, то Насимов преследовал свою жертву по другим причинам. Он словно стал духом Ущелья, неким олицетворенным стремлением установить извечное равновесие, без которого нет и не будет здесь жизни. Азиз своим присутствием нарушал это равновесие. Ибо был чужд Ущелью. Он был здесь лишней единицей. Но с недавних пор Насимов стал ощущать, не понимать, а только ощущать, что и сам он тоже лишний в балансе сил и энергий внутри этого адова котла. Это было странное ощущение. Но оно его не покидало. Наоборот, росло и крепло.

Насимов лежал в своем логове и чувствовал, что силы уходят из него. Он понимал, что, чем дольше он проваляется здесь, в относительной безопасности, тем меньше у него шансов исполнить свой долг. Поэтому он встал и пошел туда, где, как он чувствовал, находится Азиз.