Читаем Карантин полностью

Постепенно среди высшего командования стало крепнуть понимание, что именно полковник Лунев лучше всех справляется со своими обязанностями. А, поскольку, там, наверху, было инстинктивное понимание, что от этой тайной операции в горах лучше держаться подальше, ибо не было уверенности, что тут пахнет лаврами, то и получилось, что, когда генерал, возглавлявший эту операцию, получил возможность слечь по болезни, он это и не преминул сделать. Поэтому не было ничего странного в том, что однажды Лунева срочно вызвали в столицу, где в обстановке, начисто лишенной всякой торжественности, обыденно и чуть ли не между делом, назначили командующим всей армейской составляющей этой операции. Само собой, ему повысили, и существенно повысили, должностной оклад и в конце, после почти гипнотического сеанса заклинаний о необходимости строжайшей дисциплины, высокой бдительности, Луневу туманно пообещали в недалеком будущем, в случае успешного завершения операции, генеральскую звезду и дубовые листья в петлицы. Полковник изобразил соответствующие случаю эмоции. Впрочем, сделал это весьма корректно и сдержанно, как и подобает суровому воину, а не паркетному шаркуну. После чего, выкатился из Генштаба.

Едучи из столицы в "уазике" назад в Ущелье, он немного удивил своего водителя. Лунев почти всю дорогу прикладывался к заветной фляжке, практически не закусывал, а, кроме того, периодически фыркал и посмеивался. И, чем больше надирался, тем смех его был громче и продолжительней. Заключительный взрыв смеха был завершен и подчеркнут несколько пренебрежительной фразой: "Ну, вот, облагодетельствовали. Это твой Тулон, полковник". После чего, полковник почти сразу вырубился и проспал остаток пути. Прибыв в расположение своего полка — а произошло это уже поздней ночью — полковник на автопилоте прошел в свою палатку и завалился спать.

Лунев в рамках своих расширившихся полномочий завел обыкновение постоянно инспектировать остальные подчиненные ему полки. Его родной полк по-прежнему был на его попечении. Более того, ставка (ведь позволительно местоположение старшего офицера, наделенного генеральскими полномочиями, называть ставкой?) по-прежнему была в расположении его полка.

В этот день Лунев полетел на вертолете в расположение полка, занимавшего позиции напротив, то есть вокруг насыпной плотины, подпиравшей водохранилище, нависавшее над Ущельем. Это направление его, как военного, беспокоило более всего. Водохранилище таило в себе стихию, которая была не подвластна воинским артикулам. Ведь, как ни странно, в мире грубой силы не было места другой силе — слепой и неистовой. Водохранилище было опасно прорывом — всесокрушающей лавиной воды, грязи и камней, которой нельзя приказать остановиться, или по-свойски, почти интимно, отправить на "губу". Оставалось только, как можно строже ее охранять.

С точки зрения вышестоящего начальства действия полковника Лунева были вполне логичны и последовательны, что добавляло очков полковнику и, возможно, сокращало время до замены звездочек на звезду генерала. "И лампасы будут шире и красней", — непременно добавил бы полковник Лунев в этом месте, знай он ход нашего повествования. Но то, что сделали однажды ночью саперы в тайне от всех, в том числе от командира полка, в чью зону ответственности входила плотина, породило бы вопросы у того же командования.

В самые уязвимые точки плотины были заложены заряды взрывчатки и тщательно замаскированы. Вопрос был в том, зачем это было нужно Луневу. И на этот вопрос он сам вряд ли смог бы дать вразумительный ответ. Тем более, что это никак не соответствовало внутренней логике всей операции.

* * *

Дядя Жора проснулся на рассвете. Как-то очень быстро вышел из сна. Быстро и легко. Выбрался из дома. На воздухе было по-утреннему свежо. Возле айвана стояло ведро с водой. Он подошел к нему, зачерпнул пригоршню воды, бросил ее себе в лицо и растер ладонью. Постоял у плетня, бездумно глядя на светлеющее небо на востоке. Потом, будто что-то решив для себя, двинулся к лощинке над садом. Из кустов его окликнул Губайдуллин:

— Далеко собрался, Дядя Жора?

— Пройдусь немного… Все спокойно?

— Тихо, как в могиле.

— Ладно. Бди и не бзди.

Когда дядя Жора дошел до лощины, стало уже заметно светлей. Прапорщик продрался сквозь кустарник и вышел на маленькую полянку. Подошел к гладкому моренному камню и сел на него. Посидел молча. Пару раз глянул зачем-то вверх. Что-то его мучило. Распирало.

— Ебена вошь!.. Не умею молиться. А ты вообще-то есть? Если есть — слушай. Мне сейчас — тридцать три. Как и тебе. Прожил — не на что жаловаться. Пил, гулял, блядовал. Старушек из огня не выносил. Хотя и подлостей никому не делал. И о том, есть ты или нет, особенно не задумывался. Это честно. А вот сейчас… Не думай, не от страха. Ну, страшно, конечно. Но клянусь, поговорить с тобой решил не от страха. Что-то во мне не так. Вдруг задумался: а для чего я Жора Кобоясов родился на свет? Ради чего мама моя рожала в муках? Чтобы пил, гулял и блядовал? Для чего я живу, Господи?!

Немного помолчал.