Читаем Карантин полностью

В общем, мы договорились".

* * *

Пожалуй, впервые за долгое время самоощущение полковника Лунева было вполне удовлетворительным. Он жил в походном лагере и был почти полновластным хозяином в расположении полка, без этих условных напластований, неизбежно возникавших в большом городе. И эта жизнь во временных, по сути, декорациях подходила ему больше всего. Здесь все было построено по правилам военного времени. Он получал приказы, в соответствии с которыми планировал мероприятия. Он командовал своим полком так, как это и должно было быть в условиях, приближенных к боевым. От него зависела жизнь сотен и тысяч людей, он был почти, что богом в расположении своей части и в пределах своей компетенции. Всевышний полкового масштаба. Каждым безоблачным утром, как всегда обещавшим зной и духоту, смягченные, впрочем, горным климатом, он просыпался и бодро начинал свой очередной день, готовый функционировать: отдавать приказы, решать возникшие проблемы и дышать, дышать бодрящим духом боевого распорядка, ранжира и уклада. Здесь положительно все нравилось Луневу — от умывания в горном ручье и пахнущего дымком завтрака из походной кухни, до лицезрения собственных солдат в боевых порядках — окопах и траншеях по периметру карантинной зоны. Собственно, само слово "периметр" настолько соответствовало его характеру, что даже произнесение его вслух дарило почти физическое удовольствие. По большому счету, ему было наплевать на то, что там, внутри этой зоны, очаг опасной эпидемии. Ему было хорошо в этой новой жизни и только мысль о том, что это рано или поздно должно закончиться, слегка портила настроение.

Если в условиях столичной гарнизонной службы, он сильно напоминал хорошо отлаженную бюрократическую машину, то здесь, в горах, полковник преобразился неузнаваемо. Он ожил. Он стал настоящим командиром, отец — солдатам, гроза — врагу. Жаль было только, что враг пока в лице беззащитных жителей Ущелья не представлял собой грозной силы, которая заставляла бы предельно концентрироваться и находиться в соответствующем моменту боевом тонусе. Впрочем, полковник теперь постоянно держал в уме Насимова. Лунев понимал, что уж в его-то лице он приобрел смертельного врага. Причем, врага, не скованного ныне боевым уставом, военной иерархией и моральными табу. Понимал он также, что для Насимова он — полковник Лунев — это главный враг, может быть, единственный объект для применения боевых навыков капитана, которые Лунев, при всей своей нелюбви к последнему, оценивал очень высоко.

Его подчиненные тоже изменились. Не было прежнего всеобщего разгильдяйства и глупости, удручавших полковника в гарнизонном стоянии. Опасность, исходившая из котловины Ущелья, подтянула всех.

Хлопот в оцеплении хватало. С самого первого часа, как полк занял свои позиции, Лунев знал, что должен делать. Поэтому, когда перед его позициями появилось население кишлака Октерек, сомнений он не испытывал и позже муки совести не терзали его. Он знал, что должен поступить именно так. И то, что его внутреннее ощущение правоты, подтверждалось категоричными директивами вышестоящего командования, гарантировало полковнику Луневу спокойный, хотя и чуткий, сон короткими жаркими ночами. Такую же, если не большую убежденность в правоте, Лунев испытал, когда ему доложили, что по дороге от Октерека в сторону блокпоста движется группа вооруженных людей в военной форме. Еще не выйдя из штабной палатки, он уже знал, что это разведчики из роты Насимова. Понимал он также, что самого Насимова среди них нет. Он ошибся только в одном: он думал, что сдаваться ему на милость придет больше разведчиков.

Нельзя сказать, чтобы все военные, державшие периметр зоны, были столь же бестрепетно убеждены в том, что их действия правильны, верней, оправданы сложившейся обстановкой. В соседнем полку один из старших штабных офицеров однажды ночью застрелился из своего табельного оружия. Среди солдат были попытки дезертирства. Впрочем, это большого беспокойства не вызывало, поскольку все дезертиры были моментально отловлены. Это было несложно, особенно, если учитывать, что кольцо было трехслойным и последним кольцом, этаким заградотрядом, стояли части внутренних войск. А после того, как дезертиры по законам военного времени были мгновенно осуждены на большие сроки заключения, попытки дезертирства сошли на нет.