Я с удовольствием рассматривал старуху. Она была среднего роста, но хорошо сложена; ее правильные черты, не обезображенные старостью, выражали душевный покой, которым обычно наслаждаются люди, лишившиеся слуха; тон ее голоса был мягок и приятен. […] Между тем вошла ее дочь […]. На ней был чистый передник, и волосы были аккуратно убраны под сетку. Чем больше я на нее смотрел, сравнивая ее с матерью, тем разительнее казалось мне различие двух обликов. Жизнерадостная, здоровая чувственность сказывалась в наружности дочери; она казалась женщиной лет сорока. В умном взгляде ее живых голубых глаз не было ни тени подозрительности. В сидячем положении она казалась выше, чем стоя; поза ее изобличала решительность, она сидела, наклонившись вперед всем телом и положив руки на колени. Впрочем, черты ее лица, скорее тупые, чем острые, напоминали мне облик ее брата, знакомый нам по гравюрам.

В это время бабушка опять задала мне несколько вопросов; пока я ей отвечал, дочь заговорила с моим спутником вполголоса, но так, что я все же мог позволить себе спросить, о чем идет речь. Госпожа Капитуммино рассказывает, ответил он, что ее брат еще должен ей четырнадцать унций; при его спешном отъезде из Палермо она выкупала для него вещи из заклада; однако с тех пор она не имела от него ни известий, ни денег, ни какой-либо поддержки, хотя, по слухам, он владеет большими богатствами и живет с княжеской роскошью. Не возьмусь ли я по возвращении учтивым образом напомнить ему о долге и добиться для нее поддержки, не соглашусь ли захватить с собой или, по крайней мере, переслать письмо?» Опасаясь навязчивости родственников, Гёте не рискнул дать свой адрес, но пообещал сам зайти за письмом.

«Тогда она рассказала мне о своем затруднительном положении: она — вдова с тремя детьми; из них одна девочка воспитывается в монастыре, другая здесь налицо, а сын как раз пошел на урок. Кроме этих трех детей при ней живет ее мать, которую она содержит, а сверх того она из христианского милосердия взяла к себе больную, чем еще увеличила свое бремя; всего ее трудолюбия едва хватает на то, чтобы доставить ей и ее близким самое необходимое. И хотя она знает, что Бог не оставляет добрых дел без награды, все же она вздыхает под бременем, которое так долго несла».

Впечатленный бедственным положением семьи, перед отъездом Гёте захотел возместить родным четырнадцать унций, что задолжал им знаменитый беглец, но, подсчитав деньги, «убедился, что в стране, где при недостатке в путях сообщения расстояние возрастает до бесконечности, я поставлю самого себя в затруднительное положение, если сочту нужным исправить добросердечным поступком несправедливость этого наглого человека».

Глава 2

Ученик чародеев

Лишившись отца в год своего появления на свет, малыш Джузеппе сначала находился на попечении матери, а когда подрос, помогать воспитывать наследника семьи Бальзамо стали родственники. Сначала мальчика увезли в Термини, к дальней родственнице, бывшей замужем за аптекарем, и три года Джузеппе провел среди порошков, мазей, бальзамов и аптекарской утвари, что, несомненно, явилось одной из причин его последующего интереса к целительству и составлению снадобий. Когда он вернулся в Палермо, семья, несмотря на бедность, наняла единственному наследнику (сестра в счет не шла) учителя, чтобы тот обучил его грамоте и арифметике, а затем, посоветовавшись, определила ему духовную карьеру и в десять лет отдала на обучение в семинарию святого Рока. Правда, оттуда его через три года выгнали — то ли за кражу, то ли за богохульство, то ли он сам оттуда сбежал. Однако время сладостного безделья не затянулось: книготорговец Антонио Браконьери, дядя с материнской стороны, отправил подростка в Кальтаджироне, где устроил послушником в монастырь Милосердных братьев; тамошние монахи посвятили себя исцелению недугов.