Читаем Избранное полностью

Избранное

Портрет

Чтобы не пропала ни однаболь в своей трагичности всечасной,бережно несет она прекрасныйдаже в увядании букетчерт своих, и кажется: ошибка,если падает с лица улыбка,словно тубероза, на паркет.И, через нее переступив,знает, что ослепшими рукамине найти ее под каблуками, —говорит возвышенно она,и в словах кричит душа чужая,чья-то, как своя, обнажена;так кричал бы камень, поражаятем, что боль таится в нем живая, —замолчала и стоит бледна,и судьбе жестокой не перечит,ибо речь ее противоречитистинной реальности — больнойи принадлежащей ей,кто несет свой жребий над собой,как сосуд без ножки, над своейславой — в тихий предвечерний свет.

Венецианское утро

Посвящается Рихарду Бер-Гофману

Ах, избалованные окна видятизвечно то, что изумляет нас:когда на город, как на волны, снидетсиянье с неба и в бессчетный разон не сбываться будет обречен.И утро поднесет ему опалы,как с изначальных повелось времен,а после отраженья из каналавстают, о прежних утрах, как бывало,напомнят: и себя вдруг вспомнит онв объятьях Зевса нимфой молодой.В ушах звенят сережки, не смолкая;и, над водой Сан Джорджо поднимая,она, как вещь, любуется собой.

Поздняя осень в Венеции

Ей мало лишь приманкой называтьсядля ловли дней, плывущих наугад.Как жесть, звенят стеклянные палаццо,вниз головой висят из-за ограддни лета, как марионетки, будтоони убиты наповал.Но мачты над водой вздымает крутоупорство; словно за ночь адмиралчисло галер удвоил вдруг с расчетомочистить арсенал бессонный свойи просмолить рассветный воздух флотом,который машет веслами в отвагеи рвется в бой, выбрасывая флагипо ветру, — блещущий и роковой.

Собор святого Марка

Венеция Он изнутри напоминает грот,где в позолоте смальтовой оправы,что как узор изгибчиво течет,скопилась темнота со всей державы,собой уравновешивая свет,который так умножился в предметах, что все они исчезли, словно нет их.И ты гадаешь: есть они иль нет?И кверху, как из шахты, торопливоты лезешь по одной из галерейк сиянью свода; и тебя спасаетврачующая светом перспектива,чей век, вконец уставший, отмеряетквадрига, дыбом вставшая над ней.

Дож

Послы следили, как ему мешали —в деяньях смелых более всего;с покорностью к величью побуждали,однако, незаметно для него,шпиками окружили дожский трон,боясь его могущества, хоть самиего питали бережно (со львамитак поступают). Только онбыл сам двулик и разгадать не тщилсяих замыслы и не остановился,великим становясь. И то, что врагобуздывал, сам обуздал. Но старостьего сломила, хоть и не старалась.Его лицо показывает — как.