Читаем Избранное полностью

В тот миг я увидел, какой путь открывался передо мной. Воспротивиться обращению дона Андонга собственным сенсационным отступничеством меня не устраивало. Довольно того, что я неожиданно и всецело стал язычником в сердце своем. Оставаясь в рядах церкви и подрывая ее изнутри, можно ведь сделать для язычников больше. А кроме того, необходимость таиться насыщала каждый миг таким ощущением полноты жизни, что мне казалось, будто и чувствовать я стал вдвое острее.

Ты спросишь, так ли внезапно я сделался язычником? Отвечу — нет, процесс шел исподволь и давно, хоть я сам не ведал об этом. Ибо все время, пока я просто отбивал нападки на церковь со стороны дона Андонга и националистов, я видел, что им чего-то еще не хватает, и мысленно формулировал для себя решающий, на мой взгляд, довод националистов: раз подлинный филиппинец есть филиппинец языческий, христианин вообще не может быть филиппинцем. А тут вдруг понял, что уверовал в это целиком. Вот почему мое тайное отступничество не привело меня в один лагерь с Алексом. Ему и его националистам казалось достаточным быть просто врагами христианства, между тем как следовало активно защищать язычество. Ибо спасение филиппинца — в восстановлении язычества на Филиппинах.

Потом я решил определить для себя, с чего же начать. И остановился на Гиноонг Ина и на «Самбаханг Анито». У жрицы была харизма[136], а у ее церкви — последователи. Этого достаточно, чтобы возродить наши исконные доиспанские культы. При надлежащем финансировании и руководстве «Самбаханг Анито» могла превратиться в общенациональное движение. Вот так я стал «таинственной фигурой», стоящей за «Церковью Духов». Я нашел ей помещение, разработал стратегию пропаганды, добился для Гиноонг Ина отдельной программы на телевидении, давал деньги на обучение новообращенных. Я отыскал это ничтожество, Исагани Сеговию, сделал из него своего человека, агента, который действовал по моей указке, а сам я оставался за кулисами. Только он и Гиноонг Ина знали, кто я. И только они да я знаем, кто тайно присоединился к нам, а среди этих лиц есть столпы государства и церкви, и они готовы, когда придет день, объявить о своей приверженности религии предков. Вот что мы успели сделать за два года.

А теперь, Джек, я перехожу к интересующим тебя тайнам.

Весь прошлый год у доктора Джекиля и мистера Хайда было очень много дел. С одной стороны, я вел кампанию за беатификацию[137] Эрманы; с другой — нападал на нее в статьях, которые помещал в газетах. При, так сказать, дневном свете я занимался тем, что поднимал авторитет святой пещеры, а ночью разрушал его. Исагани Сеговия работал с отцом Грегги Вираем и случайно обнаружил тайный ход из часовни в пещеру. Я сразу увидел, что церковникам тут можно здорово напакостить.

Используя тоннель, Исагани подстроил так называемые чудеса с розовыми лепестками. Бедный отец Грегги ни о чем понятия не имел. А мой план состоял в том, чтобы разоблачить мошенничество, когда упоение чудом достигнет высшей точки — тогда церкви трудно будет пережить скандал. К несчастью, обман раскрылся преждевременно. Его обнаружила та самая директриса начальной школы и сообщила дону Андонгу. Они согласились молчать при условии, если богослужения в пещере прекратятся, а отца Грегги вышибут. Но это меня не слишком расстроило — пещеру все равно еще можно было использовать в наших целях.

Я велел Гиноонг Ина, чтобы она потребовала права проводить молебствия в пещере, а потом в качестве доктора Джекиля отказал ей и закрыл пещеру. Это привело к демонстрациям против меня и пикетам, что явилось хорошей рекламой для «Самбаханг Анито» и помогло ей завоевать новые симпатии публики, которая увидела в ней страдающую сторону. Пока все шло хорошо. А потом Ненита Куген каким-то образом узнала, что я — мистер Хайд.

По сей день не знаю, как она выведала мою тайну, но она ее выведала и из Багио — надо же, нашла место! — позвонила мне по междугородному телефону, чтобы намекнуть, что она знает. Да, она только намекнула. Это как раз в ту трагическую субботу, в мае. Сказала, что возвращается в Манилу и хотела бы видеть меня вечером. В восемь часов я должен был заехать за ней в переулок за домом ее бабки. О чем я тогда не знал, так это о том, что она позвонила и Алексу и попросила его быть там в то же время. Что было у нее на уме? Чего она хотела — разоблачить меня перед ним? Позабавиться, столкнув нас? Или просто боялась встречаться там с дядей Почоло без дяди Алекса? Скорее всего, она сбежала в Багио, как только узнала мою тайну, но Ненита была не из тех, кто держит язык за зубами, и я удивляюсь, как это она сумела столько вытерпеть и сказать мне раньше, чем раззвонила по всему свету.