Читаем Избранное полностью

Джек выпрямился и посмотрел вокруг. Поднявшийся ночью ветер — первое напоминание о страшном зное, идущем с юга, — оставил на небе лишь несколько ущербных звезд. Занимался день, тихий и жаркий. Влажной дымке с моря надо было только переползти через бульвар, чтобы превратиться в пар. Потревоженный воздух дрожал и струился, как дым, словно земля и асфальт кипели. Он ощутил теплую росу на лице, пот горячим бульоном тек из подмышек и по ногам. Но ветер с ночи предвещал холодный дождь. Конец августа знаменовали простуды и лихорадки.

— Подать счет, сэр?

Белое пятно перестало колебаться и обрело вид официанта, вытиравшего следы рвоты со стола.

— Нет… Еще пива… И снова поставьте эту дурацкую песенку.

— «Бен», сэр?

— «Бен».

Слушая мелодию, он уловил в ней еще какой-то мальчишеский голос. Его собственный? Алекса? Почоло? Голос, звучавший в ушах, был куда старше, чем у певца, — будто само его отрочество пело в благословенной невинности. Джеку даже показалось, что он слышит запах школьной часовни и ладана, запах помады, идущий от волос Алекса, запах кожи — от ботинок Почоло. «Tantum ergo sacramentum…»[138] Но голос в музыкальном автомате пел другое. «Бен, нам обоим больше нечего искать…» А тот голос из детства уже замирал вдали, и Джек вдруг сразу протрезвел, когда еще один, тоже мальчишеский, произнес прямо над ухом:

— Газету, сэр?

Он дал мальчишке-разносчику монетку и развернул газету. Почоло по-прежнему занимал всю первую страницу — «Мэр уходит в подполье». Уже строились различные догадки: то ли он бежал в горы, то ли присоединился к городским партизанам… Сегодняшнее утро было вторым со дня исчезновения Почоло. Накануне, в полдень, газеты получили от него послание: «Я решил уйти в подполье, потому что назревает переворот, и мы должны готовить людей к борьбе». Как выяснилось, он побывал в мэрии рано утром и оставил письмо в кабинете вице-мэра. Тогда его видели последний раз. Машина его тоже исчезла. Письмо вице-мэру содержало инструкции по муниципальным делам. Вчера имя Почоло было и в заголовках вечерних газет.

Джек просмотрел их, и ему до смерти захотелось напиться. Этот ресторанчик, где подавали жаренное на углях мясо, был последней остановкой в его долгом ночном походе по кабакам, который он предпринял, лишь бы не возвращаться в отель, где наверняка поджидали в засаде репортеры. Опасения оказались обоснованными: сейчас в утренней газете он обнаружил свое имя — его искали, чтобы допросить, так как полиция установила, что он видел мэра одним из последних. Уже допросили секретаршу, мисс Ли, и она, заливаясь слезами, бурно выражала протест: ее шеф никак не мог быть подрывным элементом. Из канцелярии кардинала поступило опровержение слухов о том, что мэр Гатмэйтан якобы ушел в подполье по заданию церкви.

Джек отшвырнул газету и потребовал счет. Смятый газетный лист посылал с тротуара ударные волны — «исчезновение важной персоны… человек, способный стать президентом… видный католик из мирян», — заставлявшие землю внизу бурлить.

Прежде чем уйти, Джек еще раз поставил «Бен» и под плачущий юношеский голос умчался на такси в яркий свет восходящего солнца, который, однако, то и дело мерк, словно перед ним металась чудовищная тень. На мгновение Джеку померещился падший ангел, такой огромный, что его не могла вместить и вселенная: он горбился под сводом небес, затмевая их своими крылами.

Ворота дома Мансано еще были на запоре. Охранник сначала доложил о его приезде, а потом уже отворил. Въехав во двор, Джек почувствовал — что-то не так. Дом выглядел каким-то голым. Потом он понял. Фонтан и высившаяся над ним статуя Александра Македонского исчезли. О них напоминали только камни развороченной площадки в центре ротонды. Из-за образовавшейся пустоты и ротонда, и сад, и сам дом, казалось, съежились. Все было словно в уменьшенном масштабе.

Моника Мансано, еще в пеньюаре, ждала его на лестнице.

— Боже милосердный, где это ты был, Джек?

Она тут же провела его через пустую комнату отца в ванную.

— Раздевайся и дай мне свою одежду. Посмотрим, что с ней можно сделать. Сейчас принесу купальный халат и полотенце.

Она принесла еще бритву, расческу и шлепанцы. А когда он вышел, кофе был уже готов.

— Будешь завтракать или хочешь сперва выспаться?

— Моника, я ничего не ел после вчерашнего обеда и совсем не хочу спать.

Она увела его на кухню и приготовила яичницу с колбасой.

— Единственная оставшаяся служанка чистит и гладит твою одежду.

— Репортеры здесь были? — спросил он.

— Налетели после полуденного выпуска новостей. Нам пришлось запереть ворота. Джек, когда ты видел Почоло в последний раз?

— Позавчера, на похоронах Алекса и на обеде с шампанским здесь, У твоего отца.

— Но вы уехали вместе.

— Мы отправились ко мне в номер.

— И он сказал тебе, что уходит в подполье?

— Нет.

— Сказал ли он хоть что-нибудь, что могло бы объяснить это?

— Не знаю. Мы говорили… о разных вещах.