Читаем Избранное полностью

— Ты сказал одну вещь, Почоло, которая засела у меня в голове. Ты сказал: «Я стою на берегу, ночь совершенно спокойна, вокруг ни души, и вдруг я слышу девичий голос, распевающий…» Ты выдал себя, Поч, когда сказал, что вокруг никого не было. А охранник? И потом, я вспомнил еще кое-что: ты говорил, что всякий раз, приезжая к пещере ночью, посылал охранника обойти берег, чтобы проверить, не прячутся ли мальчишки в темноте. А там река делает крутой поворот, и, чтобы осмотреть берег, охраннику надо зайти за скалу. Вот почему ты стоял там один и охранника у дверей пещеры не было. А пока он отсутствовал, ты извлек тело Нениты и перенес его во внутреннюю пещеру.

— А как я открыл дверь пещеры? Ключи были в полиции.

— Ключи были у тебя, Поч. Когда ты велел мисс Ли показать мне пещеру, она отправилась за ключами к тебе в кабинет. И еще: ты говорил, что в тот вечер был праздник майских цветов и что твоя сестра послала тебя за цветами, а в пещеру ты решил заглянуть на обратном пути. Отсюда ясно, почему тело Нениты благоухало. В твоей машине было полно цветов, и там же лежало тело Нениты — возможно, просто засыпанное цветами.

Почоло встал и попытался улыбнуться. Потом терпеливо сказал:

— Мой дорогой Джек, ты и правда стал чокнутым на этом своем острове. Все, что ты построил у себя в голове, свидетельствует о безудержном воображении. В этом нет логики. Мне ничего не стоит разрушить твои построения. Как я убил Нениту Куген? Застрелил, зарезал, задушил? Ты все время говоришь «тело Нениты», а значит, по-твоему, после восьми часов в тот субботний вечер она уже была мертва. Но Ненита умерла где-то между пятью и семью утра на следующее утро. Прочитай медицинское заключение. Так что же получается: в субботу вечером я тайно внес ее в пещеру в восемь часов, а потом на следующее утро, где-то между пятью и семью, снова тайно проник туда, чтобы убить ее? И каким образом я мог проникнуть в пещеру? Уж никак не со стороны реки — там был охранник и все эти купальщики. И не через часовню, где собрались активисты. Джек, объясни же, как я это сделал?

Джек Энсон молчал.

— И если я убил ее, Джек, то почему медики установили, что она умерла естественной смертью?

Джек уткнулся в ладони лицом. Почоло подошел, похлопал его по спине:

— Я все же полагаю, старина, что голая девушка с крабом и призрак Нениты Куген в красном свитере тебе просто померещились. И вообще, ты бы показался врачу. Обещай мне это.

Джек не шевелился. Почоло отошел от него.

— Мне надо идти, Джек. Жаль, что ты так думаешь обо мне. Но поверь, я не затаил обиды на тебя. Пока.

Джек услышал, как отворилась и затворилась дверь. Он все еще сидел на кровати, спрятав лицо в ладони. Его сотрясала дрожь. Наконец он беспомощно разрыдался. Как обмануть время и безумие? Сейчас он боялся даже встать, даже открыть глаза.

Вдруг он почувствовал какое-то движение над ним, и что-то холодное коснулось его шеи. Он конвульсивно дернулся и с воплем вскочил, с ужасом глядя вверх. Перед ним стоял Почоло.

— Почему ты плачешь, Джек?

Джек схватил его руки:

— О Поч, Поч, мне страшно! Я не хотел тебя обидеть! Должно быть, я сумасшедший, Поч, сумасшедший!

— Нет, Джек, ты не сумасшедший. Не считай себя сумасшедшим и не думай об этом! Бояться собственного безумия — это самое ужасное. Поэтому я и не мог уйти. Я не мог оставить тебя наедине с этим страхом. Ты не сумасшедший, Джек, поверь мне, я знаю. Более того, ты действительно проявил редкую проницательность.

Джек смахнул слезы с ресниц.

— Что ты имеешь в виду, Поч?

— Что ты действительно обнаружил мистера Хайда.

Гримаса ужаса опять перекосила лицо Джека:

— Так, значит, ты все же убил эту девушку?

— Нет. Но я хочу рассказать тебе, как я не убил ее.

Почоло снова сел в кресло.

— Слушай! — сказал он.

4

— Может, ты и прав, Джек, и подсознательно я все еще ненавижу то время, когда был объектом благотворительности в школе и Мистером Попрошайкой в нашей компании, а все вы говорили мне «слуга». Я чувствую в себе желание отомстить за прошлое — особенно моему дорогому антиклерикальному папаше, который, изрыгая богохульства, пил запоем, а мы тем временем влачили нищенское существование в убогом многоквартирном доме. Хуже нет, когда «порядочные» семьи, лишившиеся своего положения, все еще стремятся высоко держать голову — этакая родовая знать в отрепьях. Во мне и сейчас все сжимается, как вспомню мать идущей по рынку с таким видом, будто за ней следуют еще две-три служанки с корзинами. Торговок рыбой ведь не проведешь. Они ей нагло, прямо в лицо говорили, что нечего задирать нос, глядя на их товар: «Донья Пупут[134], проходите, это вам все равно не по карману». И тем не менее никакие насмешки не могли заставить ее на людях повесить нос или склонить голову, хотя, подходя к дому с кульком моллюсков или мелкой рыбы, она, бывало, чуть не плакала. А дома обожаемый папочка в сломанном кресле-качалке кашляет над джином да громогласно клянет церковь. Я ненавидел его. И если я пришел к священникам, то только назло ему.