Читаем Избранное полностью

Перед рассветом архиепископа разбудили, дали кусок красной материи, чтобы препоясать чресла, и он предстал перед жрицей-воительницей. Увидев эту женщину при свете факела на берегу озера, он принял ее за статую, отлитую из золота, ибо кожа ее казалась золотистой в отблесках огня. Темно-лиловое покрывало, схваченное на груди и ниспадавшее к щиколоткам мягкими складками, оставляло обнаженными ее плечи. Длинные черные волосы были распущены и струились по спине. Даже босая, она ростом почти не уступала дону Фернандо.

Жрица обратилась к нему по-испански, с улыбкой именуя его nuestro señor enemigo[128], и пригласила к завтраку, накрытому на приземистом прямоугольном столе под кокосовой пальмой. Они вместе сели на циновки и принялись за еду. На столе был вареный рис, который ели руками, печеная рыба и жареный свиной окорок, показавшийся ему, голодному, вполне съедобным, хотя раньше он признавал свинину только в виде ветчины или бекона. Они ели, а поодаль стояли с факелами воины в набедренных повязках. Под конец девушки принесли котелок с дымящимся имбирным чаем, который им подавали в чашках из полированной скорлупы кокосового ореха, а потом какой-то старик налил из бамбукового сосуда только что собранный кокосовый сок, чистый, как белое вино, но слаще его.

Утро уже озарило вершины гор, когда они встали из-за стола и она повела его через лес к источнику, горячая струя которого врывалась в небольшое озерцо; они вместе плавали, видя при этом тела друг друга, светившиеся под водой, как зажженные лампы.

Потом, лежа на покрытом травой берегу, они говорили о ее войне, и она сказала, что дон Фернандо — именно тот, кого они ждали, что он — тот святой человек, который освободит ее народ, превращенный христианством и испанцами в стадо рабов. Когда же он возразил, что он сам христианин и испанец, она ответила, что таково желание ее богини: поставить себе на службу врага, разрубив Крест его же Мечом.

Они провели вместе весь день, и архиепископу казалось, что тело его, покрытое лишь набедренной повязкой, пробуждается от долгого сна. Пробуждается молодым навстречу обретенному августовским днем в далекой земле чуду. Жара была непривычна, как непривычен и внезапно пролившийся тропический дождь. Ничто не было ни абсолютно новым, ни вполне узнаваемым: ни птицы, ни звери, ни цветы, ни ощущения. И все же земля как бы предстала перед ним в новом облике, она поражала его — словно он утратил всякую память о прошлом или перенесся на другую планету. Он чувствовал себя, как Адам, пробуя впервые манго, бананы, черные соленые ягоды, от которых губы становились фиолетовыми, и какие-то похожие на яблоки плоды с золотой кожурой, сладкой мякотью и горькими зелеными семечками.

Потом он увидел неистовые моления язычников и постепенно склонился к мысли, что здесь, где природа столь буйна и щедра, идея единого Бога просто нелепа. Пляшущих и вопящих идолопоклонников окружали дикие горы и джунгли, где бешено переплетались мириады различных форм жизни, и все в этом кишащем многообразии, каждая его частица, вероятно, действительно могла иметь своего божка — притом божка не обязательно доброго и благонравного. Приученный думать о религии как о чем-то возвышенном, он, наблюдая за жрицей во время священного ритуала, все больше убеждался в том, что только такой она и могла быть — зловещей и буйной, как сам этот обряд поклонения, как джунгли вокруг.

В ту ночь он стал ее возлюбленным.

В последующие дни невероятный слух разнесся по приозерному краю: христианский прелат отрекся от своей религии и теперь вел войска приверженцев старой веры против испанцев. По ночам его видели то здесь, то там галопом скачущего на коне, почти обнаженного — в одной красной набедренной повязке — и размахивающего пистолетом. Иногда рядом с ним скакала жрица, а за ними — повстанцы, уже обученные обращению с мушкетом и аркебузой. Каждую ночь они совершали набеги на города, охотясь за оружием и богатыми трофеями, и каждое утро после их набегов город за городом присоединялись к восставшим, пока весь приозерный край не перешел на сторону архиепископа и принцессы, а само озеро не стало оплотом мятежников, куда не отваживался проникнуть ни один испанский корабль.

К середине августа архиепископ и принцесса продвинулись далеко вниз по реке и устроили штаб-квартиру в пещере, под скалой, именуемой Лакан Бато, почти на виду у города. Столица лежала у их ног беззащитная — губернатор отбыл с войсками на юг сражаться с голландцами. Оставшихся в Маниле солдат хватало лишь на охрану ее стен — наказывать «озерных» бунтовщиков было некому. Вот почему мятеж так быстро распространился вниз по Пасигу и восставшие смогли вплотную подойти к столице.