Читаем Избранное полностью

Толпы на берегу тут же удвоились за счет благочестивых прихожан, а когда поползли слухи о чудесных исцелениях в пещере святой Эрманы, и вовсе превратились в огромные скопления народа. Врачей попросили исследовать факты исцеления; они отвергли большинство их как проявления истерической галлюцинации, однако были поставлены в тупик двумя-тремя случаями, при которых органические повреждения были, казалось, исцелены мгновенно и полностью. Молодой священник, первым идентифицировавший пещеру, получил разрешение отправлять там службы, чтобы удерживать хоть в каком-то русле религиозное рвение толпы. Внутреннюю пещеру отгородили веревками, назначив ей быть святая святых, где каменный стол служил алтарем; паломники же поклонялись во внешней пещере — и поклонение их стало еще более истовым, когда открылись новые «чудеса»: лепестки роз начали вдруг дождем сыпаться из внутренней пещеры на склоненные головы. Это случалось несколько раз в тот самый момент, когда священник воздевал к небу, показывая толпе, реликвии Эрманы — ее четки и бич.

Тем временем все настойчивее становились требования официального расследования церковью жизни Эрманы и происшествий в святой пещере с целью определить, не достойна ли она быть объявлена праведницей и причислена к лику блаженных. Началось даже движение за канонизацию ее как первой туземной святой Филиппин — хотя, разумеется, рвение верующих ничуть не ускорило действий церкви.

Не успели, однако, церковные круги приступить к предварительному изучению этого вопроса, как разразился скандал, запятнавший репутацию пещеры, которую уже стали называть священной.

Тот самый журналист, что положил начало культу Эрманы своим эссе о богомольных «беатах», теперь поставил его под сомнение новыми, поистине скандальными открытиями. Пещера, утверждал он, действительно священная, и была она священной еще задолго до прихода христианства — но только как святилище духов, анито, которым мы поклонялись во времена язычества. Первоначально капище, где язычники приносили жертвы богине природных сил и плодородия, она осталась им и в христианские времена. Таким образом, когда Эрмана стала отшельницей, люди, скорее всего, отождествили ее со жрицей старого культа или даже с самой богиней, и как раз по этой причине местный священник заставил ее покинуть пещеру, ибо сохранились свидетельства, что она ушла из нее не по своей воле — ее выдворили насильно. Можно также допустить, что она была отнюдь не слепой продолжательницей старого культа, чем и объясняется изначальная враждебность к ней со стороны церкви и города; преодолеть же эту враждебность ей удалось продуманной демонстрацией власти над оккультными силами, подчинявшимися языческой прорицательнице.

Непочтительный журналист поднял два тревожных вопроса. Если пещера, о которой идет речь, — христианская святыня, то почему в прошлом власти предпринимали столь энергичные меры, стремясь уничтожить ее, почему возводили над нею насыпи одну за другой? И если Эрмана была христианской святой, то откуда эти настойчивые усилия стереть ее из памяти людской, похожие на организованный заговор молчания — столь успешный, что после XVIII века всякие упоминания о ней прекращаются, будто она никогда и не появлялась на свет?

Удар, нанесенный известным, но в то же время несколько загадочным журналистом (многие подозревали, что его именем подписывался кто-то другой), возможно, и не помешал бы созданию церковной комиссии по расследованию деяний Эрманы, не приведи его разоблачения к весьма печальным последствиям.

Одним из них была претензия на пещеру, выдвинутая группой неоязычников, именующих себя по-тагальски «Самбаханг Анито» — «Церковь Духов» и руководимых жрицей, известной под именем Гиноонг Ина. Почему, возмутилась эта группа, христиане должны владеть монополией на пещеру, которая первоначально была языческим капищем? Неоязычники потребовали, чтобы и им позволили отправлять свои службы в пещере, поскольку она не церковная собственность, а достояние государства. Полученный отказ привел в негодование не только Гиноонг Ина и ее последователей, но и националистические и экстремистские группы, которые объявили его нарушением демократических свобод, прежде всего — свободы религиозных культов. Вот, мол, смотрите: нативистской организации, воскресившей исконную религию страны, отказали в доступе к исконному же святилищу, зато чужеродной религии предоставили полную монополию на него!

Экстремисты устроили у пещеры демонстрации в защиту прав неоязычников. Начались столкновения с паломниками. Весь семьдесят первый год здесь не прекращались кровавые стычки между экстремистами и паломниками, а заодно и силами охраны порядка, что сделало пещеру столь же историческим местом для воинствующей молодежи, как мост Мендиолы и Агрифина-Сёркл[89].