Хаве-Гитл не один раз повторила, что я жила здесь полноправной хозяйкой, мне была предоставлена свобода во всем.

Узнав, что Менахем-Мендл во время ее отсутствия ни разу не посетил цадика, Хаве-Гитл заломила руки так, что пальцы хрустнули, и сразу отправила меня на базар за подводой.

В тот же день Менахем-Мендл, дай ему бог здоровья, укатил к цадику.

А назавтра Хаве-Гитл подала мне совет — собрать вещи и отправиться ко всем чертям… Раз она сама на месте и помощницей у нее Бейле-Соше, то я здесь вроде пятого колеса в телеге, как бы мне не рехнуться от безделья. Могу поехать обратно туда, откуда приехала, сказала мне Хаве-Гитл, могу и остаться на новом месте и заниматься чем угодно. Она мне, упаси бог, не указчица.

В ее доме я уже больше не ночевала.

Погода стояла хорошая, и я прогуливалась с узлом под мышкой с улицы на улицу.

Вот видишь, мой дорогой, добронравный муж, мне совсем неплохо, и тебе уже незачем посылать мне деньги, как ты это делал раньше. Дай лучше денег кантору Лейбе, и он купит тебе весь талмуд, или же Гнендл-Софье, пусть закажет для тебя рубашки и пусть непременно сама их тебе примерит, посмотрит, как они на тебе сидят, эти рубашки — Америка же!

Вот видишь, мой милый, дорогой муж, я уже больше никого зря не подозреваю. Я уже не говорю, что Гнендл, дочь кантора Лейба, украла у меня ложку или же мужа, упаси бог! А если у меня не стало ни ложки, ни мужа, то она здесь ни при чем. Я свято верю, что всевышний захотел нас с тобой облагодетельствовать и специально уготовил тебе на пароходе встречу с кантором Лейбом и его дочерью, дабы они о тебе позаботились; все так, как ты мне писал. Одно только не выйдет по-твоему: если ты из кожи вон вылезешь, тебе не удастся забрать у меня ребенка. Нашего ребенка благодаря заслугам твоим и твоих предков давно уже нет; его спрятали в маленьком домике без двери, без оконца, где-то на кладбище, — кричи, плачь, все равно не узнаешь, где его косточки лежат. Ни надгробия, ни отметинки, ничего! Ищи ветра в поле…

Дифтерит упрятал его под своим крылом…

Так как у тебя хорошая память и ты помнишь все, что я когда-либо говорила и делала, я расскажу тебе одну историю, может быть, ты и ее запомнишь. Это история о платке, с которым я не могла решить, что делать: то ли набросить его на себя и бежать за доктором, то ли заткнуть им разбитое стекло в окне, сквозь которое снег валил в комнату, то ли укрыть охрипшего, задыхающегося ребенка. А холод так жесток, так жесток! Много раз я кидалась от кроватки к окну, от окна к двери, а от двери опять к окну и к кроватке… Кидалась, но что толку? Надеюсь, мой верный муж, ты этих минут не забудешь. Ты же сам говорил, мой дорогой муж, что я привязана к тебе, ты ко мне и мы оба — к ребенку, Теперь же, когда ребенка не стало, и нам с тобой можно бы исчезнуть. Но что скажет Гнендл? Признаться, я решила отпустить себе длинные волосы и одеться так, как одеваются в Америке. Голос у меня тоже хороший, ты ведь знаешь, что я любую молитву могла спеть, а теперь я еще наслышалась разных красивых песен от пьяниц в шинке моего брата Менахем-Мендла, дай ему бог здоровья, и я эти песенки выучила и пою их, наверно, нисколько не хуже, чем Гнендл, а может быть, и лучше, и песенок я знаю больше, чем она. А вчера, когда я ночевала под открытым небом, ко мне явилась царица Савская[62] и еще танцевать научила, всю ночь я плясала при луне с царицей Савской.

А ты, мой дорогой Шмуел-Мойше, сделал большой промах. Я красивей Гнендл. Я точно помню, что у нее две бородавки, одна — на левом ухе, вторая — на правой щеке, и нос у нее немножко на сторону. А у меня, как ты знаешь, тело чистое, без единой бородавки. Ты думал, что только у Гнендл косы, что только она может петь и танцевать по вечерам каждую пятницу, другим этой науки не одолеть… Но я вовсе не сержусь на тебя, упаси бог; оставайся при ней и дальше! Мне достаточно могилы сыночка, — пойду я туда, построю себе там маленький домик и буду сидеть до рассвета, пока петухи не прокричат. Тихо и нежно я буду рассказывать сыну про его отца Шмуел-Мойше, и это доставит ему огромное наслаждение. А когда ты приедешь сам или пришлешь человека за ним, я тебе ногтями глаза выцарапаю, потому что ребенок мой, а не Гнендл, провались она в преисподнюю, чтоб и память о ней не сохранилась, так же, как и о тебе…

(Это письмо, очевидно, не закончено. Его нашли вместе с остальными письмами в кармане у помешанной Ханы.)

Родительские радости

Пер. Р. Рубина

ы говорите о родительских радостях?

Были когда-то, да устарел товар.