Читаем Избранное полностью

— Работая в музее, художник уносил копию каждый раз с собой или оставлял? — заинтересовался Фомин.

— Он ее в угол ставил и завешивал тряпкой. Только один раз было унес. Он в тот день очень злился, прямо перекосило всего.

Фомин установил, что работу над копией рыжий Саша закончил пять дней назад и больше его в музее не видели. Он теперь вместе с теми двумя что-то малюет в кафе. Там стена вся сплошь стеклянная, с улицы все видно. Как-то там, у художников, вертелась Танька Киселева. Сотрудницы музея обсудили этот факт между собой и решили, что хотя б и сплетня, а старшему брату знать надо, ведь он у Таньки и за отца, и за мать. О чем Володя с ней после говорил, в музее не любопытствовали, но Танька больше в кафе не бегает. И слава богу. Ничему хорошему ее там не научат.

Спрашивал Фомин сотрудниц музея и про владельца синего «Москвича». Выяснилось, что он тут побывал не один раз, а два. Номер машины женщины не запомнили, но первая буква была «Ю». Из-за нее у них был спор насчет городов, начинающихся на «Ю». Есть такие или нет. А сам приезжий произвел в музее впечатление интеллигентного человека. Приезжие обычно осматривают только зал Пушкова, что является для музея обидой. А этот обстоятельно прошел по всем залам, интересовался и природными богатствами, и историей Путятинской мануфактуры, и знаменитой стачкой.

Закончив опрос сотрудников, Фомин пошел звонить по телефону своему начальству, что дело о краже из музея оказалось не пустяковым.

Кабинет хозяина Путятинской мануфактуры и рядом зальце для конторщиков были расположены таким образом, чтобы мануфактурный дух не проникал в прочие апартаменты. Пройдя двором и поднявшись по лестнице, Фомин из застекленной галереи, через зальце добрался до кабинета. Здесь все сохранилось в том виде, в каком оставил свое святилище сбежавший за границу Кубрин. Кожаные кресла, кожаный диван, книжные шкафы с резными колонками, письменный стол с львиными мордами на дверцах. Сыщик-эрудит определил бы в убранстве кабинета тот стиль, который в России предшествовал вторжению деловой мебели шведского производства. Но Фомин — как правильно заметил его бывший одноклассник — не был еще эрудитом. Читать он не любил с детства — поэтому его не заинтересовали книжные шкафы, сквозь зеркальные стекла которых поблескивало золотое тиснение на корешках.

Поговорив со своим начальством, Фомин подумал немного и позвонил в приемную председателя горсовета.

Секретарша председателя весело ответила, что товарищ Колосков действительно принимал сегодня утром вдову художника Пушкова. Именно с ней он и укатил неожиданно на родину Пушкова в деревню Нелюшку. Вряд ли он сможет обернуться с такой поездкой до конца рабочего дня, хотя туда теперь хорошая дорога, асфальт. А между тем ему все время звонят: у него сегодня по плану два важных совещания и никто не может понять, какая муха его укусила.

— Может, его упросила вдова Пушкова? — осторожно осведомился Фомин. Он догадывался, что поездка в Нелюшку придумана Ольгой Порфирьевной. Ловкая особа — ничего не скажешь.

— Да нет, что вы! — затараторила секретарша. — Вера Брониславовна приходила к нам совсем по другому вопросу. Она возражает против использования копии с картины покойного мужа для оформления кафе. Ни в коем случае! Товарищ Колосков при ней вызвал к себе отдел торговли и отдел культуры.

— Ну и что же решили? — Вопрос был для Фомина не праздный. Он собирался прямиком из музея направиться к троим бородачам.

— Решили категорически запретить художникам использовать эту картину.

— Круто берете, — проворчал Фомин. — А с юристом советовались? Договор с художниками смотрели?

Секретаршу рассмешила наивность Фомина.

— Ой, да мне-то откуда знать! Меня в кабинет не приглашали. Я только знаю, что наши все ушли, а товарищ Колосков еще беседовал с Верой Брониславовной и велел его ни с кем по телефону не соединять. Потом выходит и говорит мне, чтобы я звонила в музей Ольге Порфирьевне, пускай она через пять минут спускается на крыльцо и пускай оденется потеплее, потому что ехать далеко, в Нелюшку. Ну я и позвонила Ольге Порфирьевне.

— А она что?

— Она очень удивилась и обрадовалась. Говорит, мигом буду готова.

«Еще бы не обрадоваться», — подумал Фомин. Он пришел к окончательному убеждению, что эта Ольга Порфирьевна — не промах.

Секретарша продолжала тараторить:

— Только я дозвонилась в музей, выходит Вера Брониславовна, очень расстроенная. Ах, говорит, как жаль! Оказывается, у нее сегодня вечером беседа в музее, а товарищ Колосков буквально с ножом к горлу. Поедем и поедем в Нелюшку. Он хочет ей школу показать, там ребята устроили музей Пушкова и шефствуют над могилами его родителей. У Веры Брониславовны такой характер, она всем уступает. Муж у нее знаменитый, а она ну до того простая!

После того, как Фомин положил трубку, у него еще долго звенело в правом ухе.