Читаем Избранное полностью

— Кто? — спросил Фомин. — Не понял!

— Нашу сторожиху зовут Денисия. Если фамильярно, то тетя Дена, а никак не тетя Маша. Впрочем, ты угадал, она отлично вяжет. Девочкой она служила в этом доме на побегушках. А хозяин этого дома был из староверов, у него в кабинете собраны труды по истории раскола в России, будет время и охота — погляди, любопытно.

— Для чего?

— Ну хотя бы для того, чтобы по душам поговорить с тетей Деной. Она у нас держится старой веры.

— Тебе это кажется криминалом?

Киселев расхохотался:

— Фома, ты ничуть не меняешься! Ты все такой же, Фома! Я думал, что из тебя сделали современного сыщика, этакого интеллектуала, который не только владеет приемами дзю-до, но еще и цитирует к месту Лабрюйера, а также может с одного взгляда отличить Гогена от Ван-Гога. Но оказывается, не все в вашем ведомстве такие блестящие эрудиты.

Фомин покраснел и набычился.

— Прошу тебя — перемени тон. Мы с тобой сейчас не на пятачке прогуливаемся. И ты на работе, и я здесь по делу. Я же тебя не называю Киселем.

— Да называй, пожалуйста, как тебе угодно. Хоть Киселем, хоть подследственным.

— Не ощущаю такой потребности! — отрезал Фомин.

— Не хочешь — не надо! — весело согласился бывший одноклассник. И тут же перешел на серьезный тон. — Я собирался тебя спросить, следишь ли ты за современными тенденциями в искусстве. Но это, в общем-то, был вопрос чисто риторический. Я знал, что ты в искусстве… — Володя подергал себя за ухо. — Видишь ли, Коля, Вячеслав Павлович Пушков, наш с тобою земляк, при жизни не завоевал большой славы. Думаю, что он за ней и не гонялся. Только однажды ему достался шумный успех. О портрете Таисии Кубриной много говорили и писали. Портрет девушки в турецкой шали собирались купить для Третьяковки, но художник наотрез отказался его продать.

— Откуда это все тебе известно? — недоверчиво спросил Фомин.

— Так я же собираю материалы для книги о Пушкове. Эта история тогда попала в газеты. Пушков не отдал портрета и Кубрину, хотя тот предлагал большие деньги. Писали туманно о ссоре художника со своим меценатом. Пушков был должен Кубрину немалую сумму.

— И что же потом?

— Это мы уже знаем со слов вдовы художника. После революции все Кубрины эмигрировали, и долгие годы считалось, что им все-таки удалось уговорить Пушкова и они увезли картину с собой. Портрет девушки в турецкой шали считался безвозвратно утраченным для русского искусства. Друзья Пушкова боялись хоть словом напомнить ему об этой работе, чтобы не бередить душу художника. И вот представь себе сенсацию, когда Пушков однажды объявляет, что преподносит все свои картины в дар родному городу, и среди них оказывается и портрет, считавшийся пропавшим. Никто и не догадывался столько лет, что «Девушка в турецкой шали» хранилась в чулане у самого художника. Что ты на это скажешь?

Фомин пожал плечами.

— Бывает…

— А я убежден, что за этим скрыта какая-то тайна. — У Киселева отчаянно заблестели глаза. — Моделью художнику послужила девушка со странным характером. В тех старых газетах я вычитал, что некий критик — тогда он был корифей, а теперь его имя ничего не значит, — так вот этот критик на выставке застыл перед «Девушкой в турецкой шали» и изрек, что именно такой ему представлялась Настасья Филипповна… героиня романа Достоевского «Идиот».

Насчет Достоевского Володя добавил после некоторой паузы, как бы усомнившись, знает ли Фомин, кто такая Настасья Филипповна. Фомин сомнение заметил и обиделся.

— Как-нибудь без тебя знаем Достоевского.

— Вот и отлично! — не моргнув, продолжал Володя. — Сможешь себе представить нынешнюю ситуацию. Полгода назад заявилась в наши палестины… кто бы ты думал? Сама Элла Гребешкова, звезда экрана.

— Гребешкова? — Фомин поднял брови. — А ты не путаешь? Разве она тут была?

— Представь себе, была. Но не на гастролях. Она получила роль Настасьи Филипповны в многосерийном фильме, и режиссер потребовал: немедленно командируйся в Путятин, найди зал Пушкова, сядь перед «Девушкой в турецкой шали» и сиди до тех пор, пока полностью не постигнешь натуру Настасьи Филипповны… Чуешь, как дело повернулось?

— И что, Гребешкова так и сидела перед портретом? — заинтересовался Фомин.

— Сидела! Иной раз по часу. А потом бежала в наш универмаг. Оказывается, в провинции можно достать кое-какие дефицитные шмутки. В общем, она с пользой провела тут целую неделю. А мы с Ольгой Порфирьевной сделали соответствующие выводы.

— Какие же? — На Фомина раздражающе действовала эта манера умничать по любому поводу.

— «Э-э-э, — сказали мы с Ольгой Порфирьевной, — и Киселев еще разок тонко проблеял «э-э-э», — киношники не зря заинтересовались Пушковым. У киношников особый нюх на новые имена».

— Почему новые? — Фомин чувствовал, что терпение его уже на пределе. — Ты же сам говорил: до революции.