Читаем Избранное полностью

— Принято ли у вас в музее время от времени снимать картины? Например, для того, чтобы стереть пыль, исправить раму?

— Разумеется, мы иногда тревожим картины. И эту нам приходилось снимать чаще других.

— Почему?

Ольга Порфирьевна глянула на следователя, как ему показалось, высокомерно.

— Я же вам говорила! «Девушка в турецкой шали» — лучшее творение Пушкова. Ее копируют, фотографируют. Кстати, недавно приезжали от издательства «Искусство», они делают репродукции для книги о Пушкове, и «Девушка в турецкой шали» будет на обложке. Потом еще эти халтурщики, которые оформляют новое кафе возле гостиницы, они тоже…

Фомин насторожился.

— Художники из Москвы? Три бородача?

— Они! И как нам стало известно, у них есть замысел украсить новое кафе изображением девушки в турецкой шали, разумеется, поданным в каком-нибудь модерновом оформлении.

— Художники вам сами сказали о своем замысле?

— Это не замысел, а умысел! — запальчиво возразила Ольга Порфирьевна. — Я узнала о нем от своего заместителя Киселева. Он тоже возмущен. Какое-то наглое мародерство! Вопиющее издевательство над русской и советской классикой! Как раз по этому вопросу Вера Брониславовна с утра направилась в горсовет. Шедевр Пушкова не должен быть использован для оформления пищевой точки! Вера Бронисла…

Фомин увидел, что Ольга Порфирьевна вдруг страшно побледнела.

— Боже мой! Она ни в коем случае не должна знать! Она не переживет!

— Кто она?

— Да господи, Вера Брониславовна, вдова Вячеслава Павловича! Она с утра пошла на прием к председателю горсовета, а потом придет сюда… Как я ей скажу о пропаже?!

— Постарайтесь скрыть. — Фомин записал в блокноте имя и отчество вдовы Пушкова, обвел жирной чертой. — Заприте зал, придумайте причину.

— Но в шесть у нее беседа о творчестве Пушкова.

— В шесть? — бодро переспросил Фомин. — До шести у нас еще есть время.

— Вы надеетесь так быстро найти картину? — Ольга Порфирьевна смерила следователя взглядом, в котором Фомину почудилась смесь надежды, иронии и еще чего-то, чуть ли не испуга.

— Я надеюсь, что до шести часов вы успеете оповестить всех приглашенных об отмене беседы, а вдову художника… ну… увезете куда-нибудь под благовидным предлогом. А я тем временем буду действовать.

— Дай-то бог! — Ольга Порфирьевна прижала руки к груди. — Вы уж постарайтесь… Ах, как жаль, что вы не видели ни разу саму картину. Возьмите у Киселева цветную фотографию. Хотя, конечно, фотография не передает всей прелести портрета. На нем изображена Таисия Кубрина, дочь последнего владельца Путятинской мануфактуры, она славилась своей красотой. Рассказывают, что как раз накануне революции в Петербурге…

— Об этом вы мне расскажете как-нибудь потом, — перебил Фомин. — А сейчас не припомните ли вы что-нибудь более относящееся к делу?

— Я от вас ничего не скрыла, — ответила с достоинством старуха. — Мое сегодняшнее утро вам известно. Каждый шаг, каждая минута. Что я могу знать еще?

— Не казались ли вам подозрительными какие-нибудь посетители вчера, позавчера?

Фомин не ожидал, что простейший вопрос вызовет такое волнение.

— Боже мой! — вскричала Ольга Порфирьевна. — Вот память-то! Именно подозрительный посетитель! Накануне он провел полдня в музее и особенно интересовался портретом. А сегодня утром я его увидела с балкона, и что-то меня кольнуло.

— Вы говорили, что под балконом пререкались водитель «неотложки» и владелец синего «Москвича». Который из двух был накануне в музее?

— Этот, с «Москвича», в мерзкой рыжей кепочке.

— С балкона можно было разглядеть номер машины?

— Я не знаю. Я не подумала о номере. — Вид у нее был ужасно виноватый.

— Жаль, жаль… — Фомин с удовольствием вернул ей зловредное сожаление.

Ольга Порфирьевна растерянно терла пальцами лоб.

— Мне трудно вам объяснить, откуда у меня взялось внезапное подозрение. Впрочем, мне так же трудно объяснить то тревожное предчувствие, которое вдруг охватило меня, когда я вошла сегодня утром в голубую гостиную… И более того… — Она убрала руку, заслонявшую лицо, и пристально поглядела в глаза следователю. — Если признаться честно, я еще со вчерашнего дня ждала беды, с той самой минуты, как проводила Веру Брониславовну до гостиницы. Мне показалось внезапно, что…

— Мы еще поговорим с вами об этом, — перебил ее Фомин. — А теперь мне нужно побеседовать с вашими сотрудниками, причем с каждым в отдельности. Могу ли я обосноваться на часок хотя бы в соседней комнате?

— В голубой гостиной? Вам здесь будет неудобно… — Она помедлила. — Если хотите, можете занять мой кабинет.

— Ваш кабинет нужен вам самой. — Фомин изобразил особую почтительность. — Спокойно занимайтесь делами музея и не забудьте отменить сегодняшнюю беседу вдовы! А я устроюсь в комнате вашего заместителя.

3

В бывшей швейцарской Фомин по-хозяйски уселся за письменный стол.

— Ну и что? — спросил его Киселев, выкатив кресло из темного угла и расположившись напротив Фомина.

Фомин насмешливо фыркнул.