Читаем Из тупика полностью

Тронулся поезд, оставив беженцев. В последнем вагоне состава неожиданно мелькнуло лицо лейтенанта Басалаго. Вагон прокатился мимо, сверкая зеркальными окнами, и Небольсин в растерянности проводил его глазами. "Басалаго ведь наверняка знал, что я еду с ним... Отчего же не подошел?" Было ясно: начштамур выехал в Петроград... Ехал тайком. Скрытно!

Увидев Небольсина, начальник Петрозаводского узла Буланов с ядом заметил:

- Звоночки-то кончились... Тю-тю!

- Яков Петрович, - взмолился Небольсин, - одну минутку. Невесте! Она ждет, я знаю, тоже мучается... Ради бога!

- Все частные переговоры большевики запретили. Станция просто не соединяет. Вот погодите, - посулил Буланов, - может, немцы придут в Петроград - тогда звоните хоть круглые сутки. Немцев, я знаю, у них порядок... Потерпите немного: Советская власть доживает последние часы.

- Вы думаете? - подавленно спросил Небольсин.

- Конечно. У них же ничего нет. Нет топлива. Нет офицеров. Нет денег. Нет интеллигенции. Пустота и мрак!

Выходя из кабинета Буланова, Небольсин вдруг испытал острое чувство зависти к Басалаго: через несколько часов лейтенант будет в городе, где нет топлива, нет денег... Допустим, там уже нет ничего. Но зато, будь он на месте Басалаго, он бы со всех ног кинулся в Ковенский переулок, из широких рукавов вымахнули бы тонкие руки - ему навстречу...

Вечером пришел на совещание Совжелдора. Ни к кому не присаживался. Стоял отдельно от других, обтирая спиной стенку, явно накапливал злость. Злость против заправил Совжелдора - всех этих скучных и неумных людей, пришедших к власти над магистралью из контор и бухгалтерии. Они, как и он, носили форму путейцев. Но разница между ним и этими людьми была громадная: они - только чиновники, а он, Небольсин, был все-таки бойцом, он пробивался два года через болота и скалы. За ними тянулся ворох бумаг и приказов, а за ним - колея рельсовых путей, по которым бежала серая, неумытая Россия...

Это был извечный конфликт - конфликт начала творческого, созидающего с началом буржуазно-бюрократическим. Партийного отношения к совжелдорцам у Небольсина не было, да и не могло быть, конечно.

В перерыве к нему протиснулся Павел Безменов:

- Аркадий Константинович, ребята говорят, что от Мурманки вас бы неплохо выбрать.

- За что это мне такая честь? - покривился Небольсин.

- Как за что? За... честность.

- Спасибо, - ответил Небольсин уже серьезно. - Но мне это ни к чему. Вот Ронек - его от Кемской линии надо поставить.

- Ронек пройдет! - убежденно ответил Безменов.

В разгар совещания возник вопрос о Каратыгине, о нищете сезонников, о том, что нет столовых, негде учиться детям, о взяточничестве и прочем.

Буланов от стола президиума подал голос:

- К чему споры? Здесь находится представитель Мурманской дистанции... инженер Небольсин! Просим его... на эшафот!

Почти спокойный (и сам дивясь этому необычному спокойствию), Аркадий Константинович поднялся на "эшафот" трибунки.

- Вот был, - сказал он, - начальник военных сообщений генерал Всеволожский. Был министр путей сообщений кадет Некрасов. Они уже - тени. Существует Совет Народных Комиссаров, дорогами в России заправляет таинственный Викжель. А нашу магистраль взял в свои руки Совжелдор... Я не спорю: нет министерства - есть Совет. - Подумал и махнул рукой: - Мне, в общем, это даже безразлично, лишь бы дорога не простаивала...

В зале погас электрический свет, и он выждал в темноте, пока не растеплят керосиновые лампы.

- Хорошо, - сказал Небольсин, когда шорохи утихли. - Давайте будем откровенны. Режущее мой слух варварское слово "Совжелдор" расшифруем. Совет железной дороги - так? Да, так... Кто же собирается давать мне этот совет? Кто? - спросил он у людей. - Может, контрагент Каратыгин, нажившийся на бочках с гнилой капустой? Кому он будет советовать? Мне? Мне?

В острой тоске передернуло его спазмой удушливой злобы, и Небольсин заговорил снова:

- Мне, который пришел сюда, прокладывая первую колею по кочкам? Мне, который с ружьем в руках разгонял волков по ночам от нашей первой станции?

И вдруг зал вздрогнул: потянулись руки в узлах рабочих вен, руки в землистых, черных ногтях, словно в панцире.

- Вон! - сорванно кричали из зала.

Небольсин понял, что это "вон" относится не к нему. Сейчас он с ними с этими вот руками, и ему бояться нечего.

- Встаньте! - сказал он, начиная волноваться. - Пусть встанут те, кто неделями дрогнул по пояс в болотах. Пусть встанут те, кто сыпал и сыпал балласт в трясину, пока не выросла над нею насыпь. Пусть встанут те, кто не спал ночей, ибо не было даже кочки, чтобы преклонить голову... Кто месяцами жил возле костров - хуже солдата на фронте, потому что солдат имел хоть паек. А мы, оторванные сотнями верст от жилья, порою и пайка не имели...

Двигая вдоль стен пудовые лавки, зал начал подниматься. За столом совжелдорского исполкома кто-то сдавленно сказал:

- Это большевистская агитация!