Читаем Из тупика полностью

- Помню. Стоят в тупике. Назначение - Петроград. Но когда к власти пришли большевики, вмешались консулы - французский и британский. Вагоны велели задержать.

Павлухин склеил аккуратную цигарку, прикурил от свечки. - Надо бы отправить... - выдохнул вместе с дымом. - Куда?

- В Петроград, по назначению...

- Назначение - Керенский, - сказал Небольсин.

- Назначение новое - Ленин, - ответил Павлухин. Небольсин вдруг перешел на "ты":

- Слушай, а ты парень хитрый. По глазам вижу: в рот пальца не клади. А в Архангельске дураки сидят: не понимают всей сложности мурманской обстановки.

- Зато они раскусили обстановку в Совжелдоре, и про вашу речь там уже им известно.

Небольсин кашлянул в растерянности.

- Они еще не знают, что меня в Петрозаводске убивали.

- Убили? - со смехом спросил Павлухин.

- Зачем мне это нужно? - ответил Небольсин.

- Вот и хорошо. Живите себе на здоровье...

Аркадий Константинович выждал минуту, сказал:

- Я не возражаю. Чем больше грузов отправим в Россию, тем лучше для России, так я это понимаю. Но английский и французский консулы - мои приятели, вместе водку сосем.

- Сосите и дальше, - засмеялся Павлухин. - А вагоны нужно отправить...

Договорились так: Небольсин ничего не знает - ничего не знает и знать не желает; Павлухин пусть сам разыщет Песошникова, машиниста паровоза No 213, и тот к составу, идущему с беженцами на Петроград, может прицепить и эти вагоны..

- Только Песошников не согласится, - сказал Небольсин, снова заваливаясь на койку.

- Почему же?

- Вагоны в тупике, и надобно растолкать через сортировочную горку теплушек сотню, не меньше, чтобы до них добраться. Это же адская работа!

Павлухин ушел.

Скоро защелкали стрелки, пошла перекидка вагонов по путям, начались свары и драки. "Дома" срывались с мест, уезжали в Колу, другие перетягивались обратно. Аркадий Константинович даже не верил: "Ведь это адская работа!" Лязгнули буксы, и вагон Небольсина тоже поехал к черту на кулички. А мимо окон начальника дистанции, смело и решительно, Песошников протащил пять длинных запломбированных вагонов - с алюминием и селитрой. "Не большевик ли он, этот Песошников?" - подумал тогда Небольсин. Но это дела не меняло: завтра пять драгоценных вагонов будут уже в Петрограде...

"С волками жить - по-волчьи выть!" - думал Небольсин; это действительно утешительная поговорка.

* * *

Фронт уже почти развалился, солдаты разъехались по домам, увозя (для покрепления хозяйства) винтовки и патроны; на войну все плюнули как-то разом, и немцы, пользуясь развалом русской армии, быстро наступали на молодую страну.

Невесело это было. Совсем невесело...

Посыльная "Соколица" вырвалась из Архангельска почти последней - в горле за нею уже сомкнулись льды. Но из Мурманска ушел "Иртыш" - ушел с матюгами, с резолюциями, посылая флагами на мачтах проклятие Главнамуру и его главе - контр-адмиралу Ветлинскому. "Иртыш" затерло во льдах - он не смог прорваться в Архангельск. Но этот случай был показателен: настроение на флотилии изменилось.

Павлухин почувствовал это. Что-то сдвинулось. Дружного поворота кораблей "все вдруг" не было. Поворачивали последовательно - поодиночке. Даже буйная "Чесма", размусорив над рейдом пышные декларации, вдруг очухалась и замолкла. Там, в этой громадине линкора, словно просыпались после перепоя: "Братцы, что же вчера было, а? Что же я вчера натворил?.." Правда, команда на "Чесме" уже была - раз-два и обчелся.

Криво-косо, но до Мурманска, стывшего в заснеженном одиночестве, все же доходили сведения, что в России не так, как здесь. Там, в глубинах растревоженного отечества, устанавливалась власть народа. И был во многих головах на флотилии настоящий шурум-бурум: сегодня кричали "ура" большевикам, завтра ругали их на чем свет держится. Но каждый уже начинал понимать, что Мурман отрывается от Российской Эскадры, плывет куда-то одиноким и мрачным кораблем, без флага и без команды. Пока отрывались от революции, некоторые люди политично помалкивали. Но теперь чуялось, что Мурман уплывает прочь и от самой России - это пугало, это настораживало, это смыкало прежнюю рознь...

Накануне возвращения Павлухина главнамур разогнал ревком, передав всю власть мурманскому совдепу. Тимофей Харченко снова очутился не у дел, а в машину его теперь и веревкой не затащишь: отвык, избаловался, чистый воротничок носить стал. Только за кипятком к матросам бегал - чаи заваривал.

Павлухин встретил прапорщика на палубе и сказал ему:

- Башкой бы тебя - да прямо за борт!

- Зашто?

- Только с такими, как ты, и может главнамур делать, что ему хочется. По всей стране власть Советская, а у нас...

- А я не один! Нас всех выскребли, - ответил Харченко.

- Вот всех вас и надо за борт! - Павлухин притянул к себе машинного за орленую пуговицу. - А кто такой адмирал Ветлинский... знаешь? - спросил. Именно он приказал четырех наших расстрелять в Тулоне...

И вдруг случилось то, чего не ожидал Павлухин.

- Тю тебя! - засмеялся Харченко, потрогав стынущий на ветру чайник. Нашел чем с ног сшибать... Да об этом уже давно балакают на флотилии.