Читаем Юность под залог полностью

– Как жаль, что все так сложилось! Как все глупо, нелепо, бестолково! – Она смотрела на Марио. Она знала почти наверняка, что сейчас видит его последний раз. Так было с Вадиком перед его отъездом в Мурманск – они стояли на улице друг напротив друга, она держала в руке подаренные им на прощание фигурные коньки. Он обещал ей писать письма едва ли не каждый день, но Аврора не получила ни одного. (Тут автор в скобках не может не сказать, что письма-то Вадик ей отправлял действительно чуть ли не каждый день, но его эпистолы всякий раз подвергались жесточайшей перлюстрации со стороны Гени и Зинаиды Матвеевны и, не пройдя их строгой цензуры, прямой дорогой летели, разорванные на мелкие кусочки, в помойное ведро.) Состояние опустошенности, непоправимости, невозместимой потери и безысходности овладело и нашей героиней. И была б на ее месте Зинаида Матвеевна, она непременно бы сейчас сказала, завывая: «Ну почему? Почему так по-олучается? Чего хорошего, дак помалу, а плохого, дак с леше-его!» Но Аврора в свои двадцать с небольшим уже поняла, что в жизни всегда все происходит совсем не так, как нужно, как это представляется правильным и логичным человеку.

– Я больше не побеспокою тебя, – пообещал Марио, очнувшись, словно выйдя из оцепенения.

Аврора не знала, что сказать, – ни одна фраза не подходила. В такой сложной, напряженной ситуации люди обычно используют высокопарные, напыщенные слова. Например: «Но я другому отдана и буду век ему верна!» – замечательно, великолепно, но не теперь. Или: «Ты прекрасный человек, но я не могу связать с тобой судьбу» и т. д. и т. п. Слова казались Авроре красивыми пустыми коробками от дорогих вкусных конфет – не более того. Поэтому она решила... Нет, она даже решить-то ничего не успела – скорее это был естественный и единственно верный порыв. Она выскочила из-за стойки, метнулась к Марио и, обвив его шею, звонко поцеловала в щеку – так, как Арина целует ее перед сном.

– Аврора! Аврора! – задыхаясь от счастья, лепетал Марио. Он не отпускал ее, держа за талию необычайно нежно и в то же время твердо. Он принялся целовать ее лицо: глаза, брови, горбинку носа, то место, где иногда образовывалась нитевидная вмятинка на лбу. – Я люблю, люблю! Я никогда не думал, что так можно любить! От такой любви умереть можно! Я понял, понял только благодаря тебе, почему некоторые люди умирают от любви! – Он целовал ее длинную, прекрасную, молочно-мраморную шею, и тут Аврора почувствовала опасность: «Что ж будет-то? Что? Потом он станет целовать грудь, опустится еще ниже, уволочет меня в свой номер! Батюшки! Что я делаю-то?!» – Противные мысли кружились в ее голове, подобно самой голове, все ее существо выражало решительный протест, оно не желало отрываться от Марио, так всю жизнь бы и простояла она вот тут в его объятиях возле администраторской стойки.

Ноги Авроры подкосились, мозги вовсе перестали что-либо соображать и понимать, глаза застлал густой туман, когда Марио долго, будто живя последние минуты на этом свете, поцеловал ее в нежные, чувственные губы. Аврора находилась на грани полуобморочного состояния, и лишь одна далекая, неприятная, премерзкая мысль пульсировала на задворках ее сознания: «Если ты сейчас не остановишься, все закончится очень печально! Прекрати! Прекрати немедленно!» И вдруг как наяву она услышала строгий голос матери: «Аврора! Застегни верхнюю пуговицу!»

Аврора отшатнулась от своего воздыхателя, взглянула на него помутненным, тупым взглядом и сказала:

– Прощай, Марио.

– Прощай, – обалдело ответил тот и побрел к себе в номер.

«А как он целуется! Как целуется! Никто меня еще так не целовал! Умереть можно!» – подумала Аврора, тяжело вздохнув.

* * *

Придя домой после вышеописанной, такой волнующей, полной любви и печали сцены, Аврора увидела Метелкина, сидящего на калошнице в коридоре.

– Привет! Ты что тут делаешь?

– Тебя жду! Соскучился я по тебе что-то, Басенка! Жуть как! – И Юрик, подхватив жену на руки, понес ее в их комнату. Он решил не устраивать жене сцен по поводу вчерашнего инцидента с родителями Марио.

– Юр! Ну дай я хоть пальто сниму!

– Я сам сниму!

– А где Ариша?

– С матерью гулять пошли! – завалив Аврору на кровать, Метелкин принялся нетерпеливо срывать с нее одежду и швырять ее на пол. Аврора счастливо смеялась. – Это у нас что? Это у нас шарфик! Так его! – И шарфик летел на пол. – А это у нас что? Кофточка! Какая красивая кофточка! Где это вы, гражданочка, отхватили такую кофточку? Ну ее! – Аврора закатывалась. – Юбка! Совсем нам юбка ни к чему! А сколько у этой девушки всяких штанов! И шорты какие-то, и колготки! И... Так! Эт-то что за трусы?! – И Метелкин тупо уставился на темно-синие с белой полоской трусы Гарика. – Я спрашиваю, откуда на твоей жопе взялись мужские трусы?! Что? Очень торопились и перепутали, да?

– Юрочка, миленький, любименький, это женские трусы! – убежденно проговорила Аврора. – Это последняя модель. У нас просто такие еще не продаются!

– Конечно! Где уж нам, темным, знать, какие нынче в Париже бабы портки носят!

– Ну почему ты мне не веришь-то, Юраш?!