Читаем Испанский сон полностью

– Куда уж серьезней, – невесело усмехнулся он, – оперативку игнорировать… да и главврача… Прежде за это бы… Но ты права, девочка! – я уж, наверно, отбоялся свое…

– И… когда?

– Принеси мне историю болезни, я посмотрю. И не забудь написать заявление… наверное, знаешь как…

– Знаю… А вдруг не успеем? Вы уйдете… а следующий завотделением…

– Успеем, – сказал Григорий Семенович.

И она пошла. Полетела на крыльях.

Она поделилась радостью с Этим. Он, простая душа, слегка опечалился, что она уедет, но в общем был явно рад за нее. Больше не с кем было делиться – а Ему скажу ночью, решила она; теперь уж можно – и нужно – сказать заранее, чтобы не получилось опять как тогда.

Но Он сказал ей первый. Тоже не стал говорить в коридорах, дождался свидания, как и она… Они спустились, легли, приласкали друг друга, а потом, когда она уже собиралась сказать, предвкушая свое торжество, Он привстал на локте, заглянул ей в лицо, насколько позволяло заоконное освещение, и непонятным тоном сказал:

– Меня собрались выписывать – знаешь?

– Знаю, – сказала она. – Батюшка!

– Да?

– Какое счастье!

Он, кажется, не разделял ее радости.

– Опять твоих рук дело?

– Батюшка! – возмущенно сказала она. – Что такое Ты говоришь! Ты же когда-нибудь должен поправиться? Ведь выписывают других!

– Что мне до других, – обронил Он, и они долго молчали. Вся ее радость исчезла неизвестно куда; она с тревогой думала, что будет делать, если Он откажется покинуть больницу.

Потом Он сказал:

– Когда Я уйду, найдешь себе Господина.

Она поморщилась в полутьме.

– Батюшка, я говорила Тебе, что мы уйдем вместе.

– Как знать, – сказал Он, – как знать.

– Эй, – подозрительно осведомилась она, – о чем ты это? Что Ты такое еще придумал? Опять как-нибудь наказать меня решил?

– Дать Завет, – сказал Отец, – это не наказание.

– Дурной у нас, Батюшка, разговор, – сказала она с упреком. – Вначале бы уехали… а уж потом насчет какого-то там Господина… Неужели Ты не можешь по-простому? Ну что Ты за человек такой?

– Грубишь, дочь.

– Просто всякому разговору свое время…

– Время пришло.

– Хорошо, – с досадой согласилась она. – Говори, что хотел… Найти Господина. Зачем?

– Чтоб Меня заменил.

– Глупости какие-то. Кто это и когда Тебя заменит? А главное, зачем?

– Затем, что ты не сможешь без Него.

Теперь чем-то тревожным повеяло от Его слов, тревожным и властно влекущим одновременно. Отец-бог говорил с ней. Она вздрогнула, затрепетала, приподнялась над Ним, вгляделась в Его слабо поблескивающие глаза.

– Как отличить Господина?

– Это Царь, не возвращающийся вослед за уползающим змеем, но победно изгоняющий оного.

– Дальше.

– Все.

Она перевела дух.

– Ну, тогда это просто.

Отец улыбнулся.

– Как сказать…

Ей вдруг стало сладко. Отец-бог слишком долго жил только в ее воображении; нежданно-негаданно Он возник наяву и слился с Отцом-человеком. Отец стал един. Она почувствовала, что это ненадолго, и попыталась удержать если не единство Отца, то хотя бы полузабытое ощущение чистого, ничем не подпорченного сладкого часа.

В ту же ночь Он повесился на оконной решетке. Отец-человек давно собирался уйти; он, наверно, давно к этому готовился, то ли раскаиваясь в смертном грехе, то ли считая свою миссию завершенной, а дальнейшее существование – бессмысленным; он так и вел себя, будто не желая никого отягощать и напоказ выставляя свою ненужность. Узнав о случившемся, она пригорюнилась, тихо поплакала в уголке; видно, и она была уже готова, простилась с ним – с человеком, с пациентом психиатрической клиники – раньше, чем это произошло… возможно, с момента Его раздвоения… Она даже немножко удивилась, как легко перенесла известие; затем пожурила себя за это – и снова удивилась, что ругает себя так вяло и рационально.

Даже то, как она узнала об этом, было удручающе обыденным. Никто не прибежал к ней, сбиваясь с дыхания; никто не готовил ее, не подводил понемногу к трагической вести, подбирая слова… Информация появилась обычным порядком… тело вынесли через ту самую дверь… Из-за ее скромного, ровного поведения все уже и забыли, что один из пациентов – ее отец; в первые часы по его смерти никто об этом не вспомнил…

Уже позже, когда она в качестве родственницы обратилась за справкой, когда появился припоздавший в тот день Григорий Семенович, сам нашел ее в коридорах, обнял, слезу уронил – тогда вспомнили, заспешили с сочувствиями, помогли схоронить… Сами пришли на кладбище в большем количестве, чем она ожидала; организовали поминки – обнимали ее, пили и говорили ненужные, странно звучащие слова, и это было ей неприятно.