Они с Сильвией обсуждали их дальнейшие планы, и вдруг Флорри почувствовал, что под мышкой у него все еще находится револьвер в кобуре. Подумать только, он забыл о нем во всех этих передрягах, а тот уцелел!

– Можете поверить, что я умудрился сохранить револьвер? Поразительное дело!

Но она вдруг замолкла и перестала его слушать. Флорри проследил за направлением ее взгляда и увидел, что работники медицинской помощи делают перевязку Грюнвальду.

– Кажется, его отправляют в больницу, – высказал он догадку, хоть сам почувствовал в происходящем что-то странное.

Грюнвальд был совершенно невредим, и зачем в таком случае его перевязывать и, в частности, завязывать ему глаза? Руки у него уже были связаны за спиной.

– Не понимаю, есть ли в этом необходимость.

– Не вмешивайтесь, пожалуйста, – сказала Сильвия. – Что-то мне это не нравится.

Врач, крупный человек в черной кожаной куртке, с холодными глазами и рябым лицом, как раз в эту минуту швырнул старика к борту машины медиков, которая, как только что понял Флорри, вовсе не была «скорой помощью».

По ее борту крупными буквами было написано: «Полиция».

9

Допрос

Настроение у Глазанова было радостным, почти юмористическим, он даже обрел способность шутить. Что-то сродни выражению счастья видел теперь Ленни на его лице. Сейчас они шли по тюремному двору, направляясь к камере арестанта.

– Он ничего не подпишет, – уверенно предсказывал Глазанов. – Ничего. Неподатливый, как кремень. Вам, Болодин, придется хорошо поработать кулаками, прежде чем он сознается.

У советника чуть не кружилась голова от счастья.

– Нет, – продолжал он разглагольствовать в своей манере захолустного грамотея, – нам придется сначала сломить волю этого человека. Лишить иллюзий, развеять тщеславные надежды, заставить его видеть реальность такой, какова она есть. Кирпичик по кирпичику, мы разнесем его убеждения. Да, это трудная задача. Это будет настоящая борьба, комрад Болодин, вы с такой пока не встречались. Но что за добыча! Только представьте, какой матерый волк оказался в наших руках в какой-то барселонской кутузке.

Ленни довольно тупо кивал, стараясь не выходить из образа того слабоумного дебила, каким, очевидно, считал его Глазанов. Только неопределенно хмыкнул в ответ, что Глазанов охотно счел знаком полного согласия и энтузиазма. Да, глядя на комиссара, он узнавал человека, захваченного видениями грядущей славы, самыми смелыми амбициями. Таких он и в Бруклине видал в свое время. Фантазер, набитый дурацкими мечтами о тех радостях, что принесет ему завтра.

– Я намерен расколоть его до того, как отправим старика в Москву, – продолжал говорить Глазанов. – Мы заставим его признаться во всем и раскаяться. Обратите внимание, Болодин, здесь мы имеем дело не просто со старым коминтерновцем, а с лучшим работником ГРУ, человеком стальной воли, живой легендой революционных дней.

Они дошли до коридора, ведшего в камеру Левицкого.

– Захватите ведро воды. Пора заняться допросом. Не время ему предаваться безмятежному сну.

Ленни подставил ведро под кран в стене и до краев наполнил его ледяной водой.

Здесь, в старинном монастыре, было темно и сыро. Как в страшных сказках, по углам лохматилась паутина и замшелые камни нависали над головами. Повсюду на стенах виднелись следы распятий, вырванных в горячие дни июльской революции. Старые камни были расписаны высокопарными революционными призывами, и эти надписи, как кровоточащие раны, резали глаза в ярком свете электрических лампочек, свисавших с протянутых на скорую руку проводов.

Глазанов достал ключ старой ковки и с некоторым усилием отомкнул массивную дверь. Войдя, они увидели спящего под рваным одеялом старика. Он скорчился на брошенном на пол соломенном тюфяке, а на каменной стене над ним крестообразной раной зиял очередной вырванный символ неправедной веры. Старик жалко всхрапывал. Он выглядел слабым и бледным, и в скудном свете камеры кожа его казалась старым пергаментом.

Некоторое время Глазанов без всяких эмоций изучал лицо арестанта, потом молча кивнул Ленни, и тот, опрокинув ведро, выплеснул воду на несчастного. Левицкий задохнулся, застонал и мгновенно сел. Вырвавшийся стон боли, крупная, до мозга костей пробирающая дрожь обнаженного тела – не человек, а беззащитное, подвергнутое побоям и насилию животное. На мгновение в глазах арестанта мелькнула тревога, выдав его ужас и панику, но спустя секунду он уже взял себя в руки, и, как заметил стоявший позади Глазанова Ленни, зрачки его расширились, резко сфокусировавшись на каком-то предмете.

– Встаньте, Левицкий, – произнес Глазанов с театральной сердечностью, совершенно не свойственной его характеру. – Нам с вами придется потрудиться.

Старик, с тела которого ручьями стекала вода, уже стоял рядом с койкой и глядел прямо перед собой. Его глаза, сохраняя совершенно отсутствующее выражение, смотрели в одну точку.

– Мы готовы выслушать то, что вы нам расскажете, – продолжал комиссар. – Вы же не откажете нам в этом? Так что не тяните. Все ваши преступления должны предстать перед нами.