Читаем Испанский гамбит полностью

Левицкий перевел взгляд на своего мучителя и невозмутимо спросил:

– Ваша фамилия Глазанов?

– Тут я задаю вопросы.

– Тем не менее я узнал вас. Вы – Глазанов. Николай Ильич, если не ошибаюсь. Я помню вас по бакинской конференции в двадцать седьмом году. Вы были в свите Глицкого. Высказывалось мнение, что вы – довольно умный человек.

– Старик, здесь слушают только меня. Товарищ, который стоит рядом, не привык особенно стесняться, а у меня нет времени слушать ваши хвастливые воспоминания. Если вы вынудите меня, я тут же отдам ему приказ избить вас до кровавого месива.

– Мы оба знаем, до чего абсурдно ваше предложение. Избейте меня до кровавого месива, и вам придется грузить на пароход и отправлять в Москву только это месиво, и больше ничего.

Ленни, внимательно наблюдавший за нападками двух русских друг на друга, услышал вздох, сорвавшийся с губ Глазанова невольно и, может быть, даже незаметно для него самого.

– Мне говорили, что вы хитрец. Даже называли вас Сатана Собственной Персоной.

– Я вовсе не хитрец, товарищ Глазанов. Я старый человек, и у меня не так уж много сил или коварства. Просто мне не чужды некоторые убеждения, которых не поколебать ни одному честолюбивому подонку.

– И все-таки я сломаю вас, Левицкий. Вы у меня расколетесь прямо здесь, до всякой Москвы, можете не сомневаться. Время работает на меня. Время и значительный опыт комрада Володина, здесь присутствующего.

– Ваше тщеславие, товарищ Глазанов, погубит вас много быстрее, чем мой идеализм погубит меня.

– В ребра, – велел Глазанов. – Пока не сильно.

Ленни подошел к старику и тяжким одиночным ударом саданул его так, что у того перехватило дыхание. Когда его скрючило, Ленни нанес еще два удара правой в солнечное сплетение. У Левицкого вырвался резкий крик, он стал валиться на пол. Пытаясь удержаться, он схватился за Минка, и тот, мгновенно выбросив колено вперед и вверх, двинул его между ног. Старик охнул и мешком рухнул на пол. Теперь он валялся там мокрый, дрожащий, с побелевшими губами. Кашель выворачивал его наизнанку, лицо исказилось от боли, но он молчал.

– Посмотрите, как быстро всесильный Левицкий превратился в ничто, – издевался Глазанов. – Болодин сорвал маску, Левицкий, и обнажил ваше подлинное лицо. Вы жалки, Левицкий. Как и ваше устаревшее притворство, которое комрад Болодин без труда раскусил. Притворный акцент. Пьянство, из-за которого от вас и по сю пору несет перегаром. Вы жалкий старый дурак.

Глазанов в глубоком разочаровании даже покачал головой.

– От Сатаны Собственной Персоной я ждал большего. Вместо него я встретился с провинциальным актеришкой из глупой оперетки. Вы мне омерзительны.

Он наклонился над лежащим телом и быстро произнес прямо в ухо:

– Так вот. Теперь я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Если ваши ответы устроят меня, мы продолжим. Если нет – наш комрад Болодин с американской эффективностью бьет вас в ребра. Физически он почти неутомим и не знает, что такое усталость, к тому же мозгов у него в голове не так уж много. Теперь рассудите сами, Левицкий, как вы должны поступить?

Левицкий перекатился на живот. Лицо его стало совершенно серого цвета, а глаза не могли ни на чем сосредоточиться. Глазанов придвинулся ближе.

– А теперь, der Teuful Selbst, объясните мне для начала, почему именно Испания?

Левицкий плюнул ему в лицо.

Вечером он лежал на сером мощеном полу камеры, с трудом хватая ртом воздух. Его била опытная рука. Ни одно из ребер не сломано, но боль непереносима. Этот Болодин знает, как привести человека на грань смерти, а потом вернуть обратно. Он знает, как добиться того, что будущее покажется сплошным криком боли.

Он попытался справиться с дрожью. Попытался подчинить разуму страдание, которое испытывало его тело, и вывести его из себя наружу.

Давай же, старый черт!

Он горько усмехнулся. Какой там черт. Всего лишь жалкий избитый старик, валяющийся в камере испанской тюрьмы, по каменном полу которой снуют крысы. Вот так и заканчиваются грандиозные приключения; так заканчивались все их суетные и дурацкие крестовые походы. Его замысел пришел к концу, как пришли к концу и эти, пусть странные, поиски. Как он теперь видел, они были обречены с самого начала. В жизни, в истории, в нем самом, наконец, они должны были воплотить те озарения, которые когда-то посещали его за шахматной доской. Парад дурости! Костер амбиций! Абсурдность больного эго!

Слишком много у него врагов. Коба. Глазанов, ученик своего главаря. Заокеанское чудовище с пудовыми кулаками и глазами убийцы. И британские охотники за шпионами, которые маячат где-то на расстоянии.

Всем вам нужен я. Потому что всем вам нужен Ладья.

Похоже, что Ладья тоже обречен. Сейчас он это ясно видел. Угрожающий шах. Они уже настигают его и вот-вот схватят. Подобно мне, Ладья перестанет существовать.

Пот бежал по телу, оставляя ледяные следы. Он попробовал было сесть, но тело немедленно пронзила такая боль, что он рухнул обратно. Он предпринимал новые и новые попытки, пока наконец ему это не удалось. Теперь он сидел, опершись на стену. Победа, гигантская победа!