– Не уверен. Но видел, что у того были светлые волосы и темный костюм.

– Заплатить ему, – велел Ленни. – Он выполнил свой долг. А вам следовало войти в контакт с нами. Вы своего долга не выполнили.

– Мои глубочайшие извине…

– Плевать мне на твои извинения. Этого увести, а вы проводите меня к телам убитых.

– Вот сюда, комрад комиссар, пожалуйста, сюда. Мы снесли тела в это место, чтобы захоронить их вместе.

Дега провел его по двору к бараку. Ленни увидел, что вся постройка изрешечена пулями и снарядами. Одно из окон почернело от языков пламени, пороховая гарь до сих пор витала в воздухе.

Трупы, их было примерно пятнадцать, были уложены в ряд под стеной барака. Некоторые были совершенно изуродованы артиллерийским огнем и взрывом. Все они сохраняли неряшливую, отталкивающую неподвижность мертвого тела. Жужжали и роем кружились над ними мухи. Повсюду стояли лужи крови, уже почерневшие и застывшие.

– Вот этот был их главарем, – давал объяснения Дега. – Старик в свитере. Он кричал, что мы убийцы, сталинские выкормыши. Тот, у которого было вот это.

Штурмовик показал Ленни искусственный глаз.

Маленький стеклянный шарик блеснул в руке, затянутой в перчатку, черный зрачок словно смотрел прямо на них, остальная поверхность был ярко-синей.

– Выбросить эту гадость.

Ленни подошел и наклонился, рассматривая Стейнбаха. Пули попали тому в горло, грудь, руку. Серый когда-то свитер приобрел цвет спелой малины.

– Мы нашли еще это, комрад, – сказал Дега. – Тут написано по-английски, никто из нас не сумел прочесть.

И он протянул Ленни лист бумаги, покрытый синими строчками: 

Ниже шла подпись:

Ленни долго вчитывался в написанное, напряженно сопя.

– Это важная бумага, комрад? – спросил Дега.

– Пустяк, – ответил Ленни и засунул ее в карман. – Это все?

– Да, комрад комиссар.

– Кому-нибудь удалось бежать?

– Нет, комрад.

– Что же в таком случае произошло с высоким мужчиной в костюме и девушкой, которых привезли в грузовике и о которых доложил нам осведомитель?

– Я… я н-н-не знаю.

– Вы провели расследование?

– Нет, я не видел в этом необходимости.

– Могли они уцелеть?

– Только если сбежали до нашего появления.

– Вы прочесали парк?

– Да, комрад.

– Весь? И вниз по склону горы?

– Я послал патруль, приказав все тут обшарить. Возможно, что в заварухе несколько поумовцев могли ускользнуть. Но я так не думаю. Наше нападение явилось для них полной неожиданностью. Они сидели и ели. Курицу с рисом. Только начали и…

Он замолчал.

– Смотрите, комрад комиссар, – произнес он, и его лицо осветилось радостью.

Он показывал на что-то, происходящее за спиной Ленни.

Трое штурмовиков входили в ворота, подталкивая перед собой штыками sargento в черном комбинезоне ПОУМ. Из раны на черепе струилась по лицу кровь, но ручейки ее уже медленно подсыхали. В глазах его стояло отсутствующее, тупое выражение.

– Комрад капитан! – закричал один из солдат. – Посмотрите, кого мы нашли в здешнем лесу. Спал там, зараза.

– Счастливчик ты, Дега, – усмехнулся Болодин. – Если этот парень расскажет мне то, что меня сильно интересует, получишь медаль. Нет – расстреляю.

37

Документы

– Знаешь, что мне приснилось? – заговорила она, едва успев проснуться. – Это был такой чудесный сон. Мне снилось, что я в Лондоне, живу в прекрасном доме. У меня собака. Я сижу и слушаю Би-би-си. У меня на коленях журнал «Мэйфер».[122] Мне ужасно, ужасно скучно. Но мне очень не хочется уезжать из Лондона.

– Кто бы обвинил тебя в этом? – отозвался Флорри, сразу ухватив мысль, что он в этом сне начисто отсутствовал.

Перед глазами у него было то же, что последние несколько часов: пыль, лежавшая на всем толстым слоем, поломанная мебель, голые и ободранные стены. Всюду витал дух запустения. Видневшаяся за окном улица, по крайней мере та ее часть, которую можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках вечера, была спокойна, никакого дорожного движения, не считая изредка проезжавшего грузовика со штурмовиками. Все эти долгие часы, пока она спала, он просидел у окна. Не шевелясь и сжимая в руке автомат.

– Ты что-нибудь видишь?

– Нет. Но долго оставаться здесь нам нельзя.

– Сколько сейчас времени? – спросила она. – Мне кажется, что я проспала несколько дней.

– Почти девять. Солнце стало садиться примерно час назад.

– Боже, как бы я хотела принять ванну.

– Восхищен твоим самообладанием, но должен признаться, что сейчас не время думать о разных там ваннах.

– Ненавижу быть грязной. Абсолютно ненавижу неаккуратность.